Сравнение антимодернизма с идеологиями оправдано тем, что отличие христиан от модернистов не религиозное, а политическое. Отличие это лежит в самой действительности: мы участвуем в политике, а модернисты, как и все одурманенные идеологами, – в гностической политике.
Христиане непонятны для посторонних в той мере, в какой посторонние ненавидят Истину и отказались от Богом данного им разума. Следовательно, христиане невидимы для идеологов и всех ослепленных политической магией (ср. 1 Кор. 2:15).
Это первый принципиальный момент.
Посторонние видят христиан совне, как тела. Поэтому они считают христианами всех, кто внешне похож на христиан, и в том числе – православных модернистов.
Это второй принципиальный момент.
Для христиан все наоборот.
Насколько хорошо мы понимаем, что такое Христианство, настолько ясно мы отличаем Христианство от рода сего развращенного, а христиан – от модернистов. Как христиане, мы отделяемся от мира, а как антимодернисты – от модернистов, то есть от тех же самых посторонних, проникших в Церковь.
Это третий принципиальный момент.
Из трех моментов мы можем сделать выводы.
Понять, кто такой христианин
Если при нас христианином называют человека не заслуживающего этого имени, мы не возмущаемся, не столбенеем. Мы холодно и спокойно не соглашаемся со сказанным. Но это не все. Тем самым мы побуждаемся к исследованию, кто такой христианин, и мы исправляем не только свое понимание, но, может быть, и чужое.
Какое же понимание мы приобретаем? То, что христианин – это тот, кто прав во всем. Вот почему нас не смущает ни сходство, ни различие, которые кто-либо может найти у Христианства с чем-либо посторонним, то есть с правильным в чем-либо одном.
Теперь попробуем применить это наше понимание к современности.
Мы ни с кем не согласны
Как и многие другие, мы выступаем с критикой современности, но нас с ними это не всегда объединяет. Чаще всего возникает не согласие, а смешение, неясность, которая, как мы все знаем, постоянно возникает при работе мысли. Неясное следует прояснить, но не приходится ожидать, что оно станет яснее для посторонних, не участвующих в этой работе мысли.
Если тот или иной неприятный деятель, например, А. Дугин, чем-либо похож на антимодерниста, то это не повод отказаться от размышлений об эпохе Отступления. Сегодня ведь и христианами зачастую называются те, кто христианами не является. Мы же не отказываемся из-за этого от имени христианского.
Против всех?
Не подходит нам и другая позиция, по-видимому, такая радикальная и волевая: «Я всегда буду против».
Если модернисты все поголовно иррационалисты, враги ума, значит ли это, что христиане, назло им, все рационалисты? Нисколько.
Или возьмем другой пример. Марксисты скорбели о положении рабочего класса. Должны ли мы быть равнодушны к тому насилию, которое капитализм совершает над наемным работником? Ни в коем случае.
Модернисты выступают за новизну, а мы выступаем не просто против нового, а против модернистского нового. Без этого небольшого уточнения наша позиция стала бы совершенно ложной, правой модернистской.
И если те же модернисты апеллируют к прошлому, то и тут мы с ними не согласны, потому что выступаем не за варварское, а за классическое прошлое. Какое прошлое мы называем варварским? Не просвещенное светом разума, не соответствующее образцам, такое, которому нельзя научить.
Да, мы ни с кем из посторонних не согласны, но наше отличие от них – радикальное, прямое и очень точное. В чем же это отличие? Чистым умом мы различаем истину от лжи и ясное от неясного. Мысли же людей посторонних Христианству не ясны прежде всего им самим. Почему модернисты хотят перемен в Церкви? Что хорошего в переменах? О каком прошлом они говорят, о каком новом и каком будущем? Они не знают всего этого и сами и, по-настоящему, не заслуживают даже возражения, и, кажется, даже внимания.
Так как человеческий разум мы не считаем всесильным, но считаем его нужным, то мы выступаем за новое и старое, и мы же – против того и другого, если мысли о прошлом и современном поражены неясностью.
Золотая вершина
Классическая мысль, классическая метафизика, диалектика и риторика объясняют нам, как возможна такая уравновешенная и, в то же время, самая радикальная из всех позиций. Ведь добродетели выступают и как золотая середина, и как золотая вершина мысли.1 Не будь этого, мы бы все время соскальзывали то в одну, то в другую сторону: при согласии в чем-либо с марксистами становились бы марксистами, а при несогласии – либералами.
Итак, повторим еще раз: нас не сбивает с толку ни отличие, ни сходство с идеологами, потому что православный христианин прав во всем и до конца, а не только в одном или нескольких мнениях. Мы и говорим не для того, чтобы заявить сходные или противоречащие позиции, а чтобы высказать истину. Высказав же истину, мы разоблачим ложь сразу всех идеологий, а освободив ум от морока идеологий, мы еще яснее поймем истину.
Так достигается понятность, понятная только понятливым. Благодаря этому имя христианина и название антимодерниста, как и любой значащий звук, понятны только разумным.
Промежуточным выводом из сказанного будет то, что мы не станем отказываться от слова антимодернизм, но понимать будем его очень просто: христиане – не модернисты, а модернисты – не христиане. Далее я постараюсь показать, какой политический смысл скрыт в этой формулировке.
Следующая глава: Место антимодернизма в политике
- «Итак, добродетель есть сознательно избираемый склад [души], состоящий в обладании серединой по отношению к нам, причем определенной таким суждением, каким определит ее рассудительный человек. Серединой обладают между двумя [видами] порочности, один из которых – от избытка, другой – от недостатка. А еще и потому [добродетель означает обладание серединой], что как в страстях, так и в поступках [пороки] преступают должное либо в сторону избытка, либо в сторону недостатка, добродетель же [умеет] находить середину и ее избирает» (Аристотель. Никомахова этика / Пер. Н. В. Брагинской // Сочинения. М.: Мысль, 1984. Т. 4. С. 87). ↩︎
