Обратим внимание, что вся эта картина (православный модернизм – нигилизм) хорошо вписывается в процесс вторичного околдовывания (ре-дивинизации). Человечество не возвращается к древнему государственному язычеству.
Новые боги не появляются, потому что даже в постхристианском обществе слишком сильно знание о том, что человек – не Бог. Богоборец, отрекшийся от Христа, извещен о том, Кто есть Бог, и он столь же твердо знает, что сам он – не Бог.1
Поэтому религиозным центром ре-дивинизации становится не атеизм, а богохульство, то есть акт демонической «веры» (воли), не объяснимый ни психологически, ни из религии. Следуя этой своей воле, некоторые из неверующих идут в Церковь и становятся Ее внутренними врагами. Вся история православного модернизма определяется тем фактом, что есть такие «дети века, дети неверия и сомнения», которые почему-то не могут не осквернять Церковь своим присутствием, своей неверностью Истине.
Низость
Осквернение, недочеловеческая низость являются неотъемлемой частью модернизма. В самом деле: для чего неверующему выдавать себя за православного? Зачем оканчивать семинарию, принимать сан и позорить Церковь своими высказываниями и поведением? Так может поступить только последний человек, этот червяк под ногами сверхчеловека Достоевского. В этой оценке модернистов христиане согласны с великими гностиками, и с самим Достоевским прежде всего. Завоевывая власть в Церкви, последователи Достоевского становится «инквизиторами», пусть и не такими уж великими. Какая в этом скрыта ирония!
Церковная реформа, проводимая последними людьми, не отмечена никаким величием. Даже А. В. Карташев, и сам известный нигилист и наследник Чернышевского и Добролюбова, писал:
Настоящих мистиков Церкви мало интересует то, что называется церковной реформой. Такие носители церковной мистики, как Феофан, епископ Полтавский, или ее теоретики, как профессор-священник П. А. Флоренский, этими вопросами не интересуются. Им важны глубины догмы и культа, до которых не дохватывают мелкие мерки церковного неустройства или благоустройства. В самом деле, ведь ничего религиозного нет в том, чтобы организовать приход на началах юридического лица, в том, чтобы реформировать консисторию и бракоразводный процесс, чтобы реорганизовать Синод, урегулировать положение обер-прокурора, учредить патриаршество, снять государственный запрет с функции соборности. Это вещи, о которых говорят в Государственной Думе политики, иногда вовсе безрелигиозные… Реформа Церкви дело не религиозное.2
Модернизм как политическое событие
Православный модернизм, то есть нигилизм, – это явление социально эффективное. Говоря в терминах нашего исторического введения, малый порядок модернизма удалось построить на закрытости души от Бога. Православный человек говорит о «традиционных ценностях», но не о добродетелях и пороках? Значит, он неверующий и аморальный человек, который на своем неверии хочет основать Церковь, а на своем аморализме – новую семью и государство нового типа.
Модернисты захватывают Церковь и делают ее обществом, закрытым от Бога. А если русский православный модернизм кажется вам тюрьмой, добро пожаловать в экуменизм – тюрьму уже глобального масштаба. Наскучив универсализмом, можно снова найти убежище в отечественной модернистской традиции Булгакова, Флоренского, Бердяева, Франка.
Модернизм и общество едины
Как и ре-дивинизация (вторичное околдовывание) в целом, православный модернизм – это политическое явление, часть истории России. В XX веке Церковь становится частью общества, как нас на разные лады уверяют модернисты. Из этого следует, что Церковь и есть русский народ в его современном политическом и духовном состоянии. Церковь свободна и ничем от общества не отделена, несмотря на то, что теперь это общество закрытое от Бога.
Христиане становятся такими же, как окружающие их неверующие, а неверующие – такими же, как христиане. В чем-то лучше одни, а в чем-то – другие, но все страдают теми же духовными болезнями и культивируют одни те же добродетели, полезные для выживания в развращенном обществе. Члены Церкви мыслят о Боге по-мирски: богословский модернизм, об обществе – идеологически: обновленчество, сергианство.
В Церковь еще до революции 1917 года начинают приходить новые люди, не пережившие обращения ко Христу. Можно говорить о притоке в Церковь черни, называемой в России термином «интеллигенция». Первые ласточки: Соловьев, Флоренский, Эрн, Ельчанинов, Свенцицкий, Дурылин, Введенский. Последние: Давыдов, Шишков, Цырельчук (намеренно не расшифровываю, кто это такие, чтобы читатель ощутил дистанцию, которую за столетие прошел модернизм).
Победа модернизма над миром
Сошедшие с ума под действием гнозиса Достоевского, уже самые ранние модернисты поставили перед собой задачу: не враждовать с миром, соединиться с ним, и объявить все это «победой Христианства». Тем самым они показывают, что являются врагами Истины, и для них безразлично: победа Истины или победа над Истиной. Получается прямо по Гегелю: обмирщение Христианства равно освящению мира.
Модернистская деятельность по обмирщению Церкви иррациональна. Свои нигилистические, абсурдные планы они формулируют по-разному, но одинаково мечтательно и одинаково тоталитарно.
Одни, как Василий Розанов, предлагают привести мир в Церковь:
Отдайте храм миру, как Бог дал скинию в руки Израиля: и вы получите церковный народ – не мечтательно-религиозный, который теперь бежит чуть ли не в буддизм и язычество, а практично-религиозный.3
Другие предлагают более скромный план: Церковь должна освятить собой мир внешний. Модернист воображает, что он играет важную роль в мироздании. Модернист располагается в мире, отступившем от Бога, и его «освящает», священнодействуя в центре мира, враждебного Христу и Его Церкви.
Такую победу над миром можно одержать в одном своем сознании, ничего не делая в мире внешнем. Но это план и более трезвый, потому что стало ясно, что мир ни на каких условиях не собирается входить в Церковь.
Все эти проекты скромные на фоне великих преобразований, посильные для исполнения, и все они ведут не к изменению мира, а к порче Церкви.
Об абсурда к бунту, от бунта – к нигилизму
Православный модернизм повторяет схему, предложенную Камю, о которой мы говорили выше.
Модернизм видит абсурдность мира, возникшего в Новое время, и реагирует на это через бунт. Бунт закономерно приводит модернистов к нигилизму, как праву на насилие: «Пусть мир будет таким, как я хочу». Мы прекрасно знаем, что модернисты не сомневаются в своем праве менять Церковь, «спасать» ее, возвращать ее в прошлое или направлять в будущее.
К концу XX века чернь начинает диктовать свои законы Церкви. Нигилисты устанавливают в ней режим, построенный на отрицании Истины и разума Истины. Сегодня можно говорить о победе модернизма над Церковью и, в этом смысле, о победе модернизма над миром.
Нигилизм здесь ясно выражается в прагматических операциях с абсурдом. Как неверующему наилучшим образом устроиться в Церкви? Как ему не быть разоблаченным? Как ему привлечь к себе таких же неверующих, как он сам? Как не подвергнуться «профессиональному выгоранию», все время изображая из себя верующего?
Проблемы ведь огромные: неверующему в Церкви приходится все время управлять своим сознанием, обманывать себя и других, лицемерить, прибегать к ментальной резервации, двуязычию, тайной компенсации, направлению намерения и другим иезуитским приемам. Он все время вынужден изобретать все новые софизмы, чтобы доказать, что неверие – это и есть самое истинное Православие, а кощунство – благочестие и т.п.
Уникальность православного модернизма
Мы описали модернизм, как полностью погруженный в эпоху Отступления: здесь и ре-дивинизация, и закрытость малого порядка и самой души, и абсурдизм с нигилизмом. Здесь все та же война против Истины и за полное уничтожение разума.
Есть ли в модернизме хоть что-нибудь своеобразное, кроме фигуры отдельного основателя: Достоевского? Модернизм едва различим на фоне великого движения человечества к концу света. Поэтому христиане до определенного момента могли спокойно наблюдать за Отступлением, в сердцевине которого – война титанов гностицизма с их безобразными порождениями.
Почему это вдруг стало касаться христиан, становится их делом? Уникальность ситуации с модернистами в том, что мы не можем смотреть на модернистов со стороны, потому что они члены Церкви. Из этого рождается православный антимодернизм.
Следующая глава: Антимодернизм в истории Нового времени
Ссылка
- Voegelin E. To Alfred Schutz January 10, 1953 // Selected Correspondence – 1950-1984. Columbia, Missouri: University of Missouri Press, 2007. V. 30. P. 135. ↩︎
- Карташев А. В. Реформа, реформация и исполнение Церкви. СПб.: Корабль, 1916. С. 7-8. ↩︎
- Записки петербургских Религиозно-философских собраний 1901-1903 гг. / Cост. С. М. Половинкин. М.: Республика, 2005. С. 41. ↩︎
