В высшей степени поучительно вспомнить диалектику и историю понятия опыта. Оно возникло и было поставлено в центр философских интересов как весьма здоровая реакция против словесных формул в пользу смысла и вещей. Но сколько в нем было притязаний на средство познания, на то, чтобы быть орудием мысли; оно с самого начала требовало участия разума. Всякая попытка ограничить права и значение разума означала в то же время ограничение и обеднение опыта; в пределе minimum разума совпадает с minimum опыта, — таков, например, сенсуалистический феноменализм, ограничивающий все сознание данными чувственности, с его угрюмой и тупой формулой: мир есть комплекс ощущений! Напротив, расширение содержания «опыта», прежде всего, за пределами ограниченной чувственности, в недрах самой философии эмпиризма, доводит в так называемом радикальном эмпиризме до такого обогащения понятия, где «опыт» просто отожествляется с «переживанием». Опыт теряет свои ограничительные формы, и неизбежно приходится признать, что нет зрения без умозрения, что в самом реальном переживании видит не «глаз», а «ум», — глаз его послушное орудие. И тем более вступает в свои права и обязанности разум, чем более мы хотим в капризной и прихотливой смене переживаний найти устойчивое и «тожественное». В результате мы убеждаемся в совершенно всеобщем значении положений: глаз без разума смотрит, но не видит, ухо слушает, но не слышит, и вся научная логика захватывает добычу в сети своих понятий, но не разумеет захваченного…1
Мы научаемся наставлением великого Антония допускать только те поступки в круг нашей деятельности, кои имеют свидетельство от Священного Писания и Святых отцев.2
св. Игнатий (Брянчанинов)
Модернисты нападают на Церковь со всех сторон: со стороны Писания, догматики, Богослужения и морали.
И никакого противодействия, никакого интереса, никто не пытается понять, насколько это унижает человека вообще, какой всесветный позор представляет из себя модернистское Православие.
Мы пытаемся, хотя и не можем ничего изменить. Этого мало?
Каково наше самое глубокое и таинственное знание? Оно же самое простое и явное. О нем мы говорим во всеуслышание:
- христиане отличаются от мира,
- в Церкви есть такие люди, которые отличаются от христиан.
Если говорить о философии, культуре или богословии, то современный читатель в большинстве случаев не поймет даже предмета речи, не сможет определить область, о которой идет речь.
Человеку, который огрублен, отравлен чтением Достоевского и подобной литературы, нужно второе образование, чтобы понимать классику, чтобы читать Святых отцов.
По выражению Штраусса:
Мы должны заново получить образование, чтобы наши глаза привыкли к “благородной сдержанности и спокойному величию” классики (определение Винкельмана).
Пока этого нет, мы вынуждены говорить о том, что модернисты – не православные, чтобы наша речь была понятна всем слушателям.
Итак, чему учат нас такие притчи: о работниках в винограднике и о блудном сыне?
Не в этой только, но и в других притчах то же можно видеть. Так, например, и добрый сын впал в такую же душевную болезнь, когда увидел, что блудный брат его удостоился великой чести, и даже большей, нежели он. Как последним делателям винограда большая честь была оказана тем, что они первые получили награду, так и блудному сыну обилием даров сделано было предпочтение, о чем свидетельствует сам добрый сын. Что же следует сказать? То, что в Царстве Небесном нет ни одного человека, который бы производил такие споры и жалобы, и быть не может, потому что там нет места ни зависти, ни недоброжелательству. Если святые и в настоящей жизни полагают души свои за грешников, то, видя их там наслаждающимися уготованными благами, они тем более радуются, и почитают это собственным блаженством. Итак, для чего Господь в таком образе предложил слово Свое? Это притча; а в притчах не нужно изъяснять все по буквальному смыслу, но, узнав цель, для которой она сказана, обращать это в свою пользу, и более ничего не испытывать. Для чего же так изображена эта притча о работниках, и какая цель ее? Такая, чтобы сделать ревностнейшими людей, которые в глубокой старости переменяют образ жизни и становятся лучшими, и чтобы освободить их от того мнения, будто они ниже других (в Царстве Небесном).
св. Иоанн Златоуст
Сообщая православным:
- все плохо,
- все непоправимо плохо,
я пытаюсь побудить людей мыслить. И мыслить только с одним расчетом: понять Истину, и ради единственной пользы: ради спасения души.
Обязанности православного человека не изменились. Ему все так же нужно отличать священное от мирского, Православие от ереси, разум от глупости.
Никто не может освободить православного от его долга, однако исполнить его стало очень трудно, буквально непосильно.
Раньше на страже стояла иерархия и, вдобавок, культурный слой. Всем этим занимались особые люди. Теперь православный вынужден отвечать на вопросы сам, хотя он и не особенный человек.
Иерархия более не наказывает за глупость, ересь и безнравственность. Государство и Церковь не отличают священное от мирского. Богословы не отличают Православие от ереси, модернизма, неверия, кощунства.
Интеллектуальный слой России отказывается думать, и это его принципиальная позиция. Он не думает даже сам за себя, тогда как раньше он правильно думал за простых людей, которые занимались своими простыми делами.
Забрать у этого слоя Телеграмм, МАХ, ВК и т.п. – было бы большим благодеянием, милостью к нам, простым людям.
Может показаться, что я отрицаю за модернистами какие-либо знания в области богословия и философии.
Это не кажется, а так и есть.
Когда наступило безвластие в обществе, сколько-нибудь осмысленный протест против власти стал невозможен.
Бессмысленный же протест против власти выражается в нигилизме, серьезно-несерьезном.
Антимодернист – это просто Христианин нового времени, и больше ничего.
Это не сразу стало понятно. Сто лет назад только немногие, например, архиепископ Феофан Полтавский, понимали, что нельзя быть христианином, если ты не борешься с крестоборческой ересью “нравственного монизма“.
И потом еще долго казалось, что антимодернизм – не для всех, что это только один из способов для христианина выжить как христианину в Новое время. Думали, что есть ещё и средний путь: ни модернизм, ни антимодернизм. На этом выросли “Русский дом”, ПСТГУ и радио “Радонеж” (называю для примера).
Теперь, после 2020 года, наша позиция оказалась оправдана для всех, кто смотрит правде в глаза.
Наша главная цель – убедить православных христиан, что православные отличаются от модернистов.
Только врагам Церкви выгодно отрицать то, что такое различие существует.
Деление на православных и модернистов не нарушает единства Церкви.
Отрицание этого деления нисколько не укрепляет Церковь, а совсем наоборот.
Производить такое различение полезно для души.
Мы не найдем общего языка ни с модернистами, ни с их защитниками.
Для нас важна истина, а для тех, кто оправдывает модернистов, важна не только истина, но некоторые посторонние сведения.
Например, митр. Антоний (Блум) был очень расположен к людям. Для каждого у него было утешительное слово. Я мог бы усомниться в достоверности этого описания, но не стану.
Сейчас для нас важно, что все его человеческие качества, которые казались людям приятными, не имеют никакого отношения к вопросу о его религиозных (безрелигиозных) и нравственных (безнравственных) воззрениях.
Это как если бы в расчет скорости кто-нибудь предложил добавить не только расстояние и время, но и оценки по поведению или результаты голосования за президента США.
Так ничего нельзя точно рассчитать, но в этом-то и была цель: сделать так, чтобы истина не мешала жить в мире с теми, с кем выгодно жить в мире.
