В соответствии с избранным нами методом, обратимся к фигуре основателя православного модернизма и выясним, что за идеология выросла из его гнозиса и какие разрушения его озарение произвело в душах последователей.
«Символ веры» Достоевского
Основателем православного модернизма был Ф. М. Достоевский, переживший момент гностического озарения в ссылке. В письме 1854 года к Н. Д. Фонвизиной этот момент отразился следующим образом:
Я – дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить,1 которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной.2[13, С. 176]
В этом символе веры мы видим две стороны, характерные для других великих гностиков: нигилизм и преодоление нигилизма.
Нигилизм здесь – отрицание мира, созданного и управляемого Богом. Для гностика неверие и сомнение – всего лишь естественная реакция на то, что мир устроен именно так, как он устроен Богом. Колебания в вере до самой гробовой доски не только не плохи. Именно они и отличают истинного «христианина». И, как мы знаем из писем Достоевского, они действительно его сопровождали до конца дней.3
Тут главное не сами эти колебания. хотя они и дают обильную пищу для извращенного психологизма в сочинениях ив жизни Достоевского. Главное – их положительная оценка, потому что, по Достоевскому, нигилисты не виноваты в нигилизме, а неверующие (то есть сам Достоевский) – в своем неверии. В нигилизме, согласно Достоевскому, виноваты Христианская Церковь и христианское государство,4 а в конечном счете – Сам Благой Творец.
Положительная, уже не нигилистическая, программа Достоевского состоит в принятии Божьего мира как беспорядка, где над всем или, вернее сказать, подо всем звучит мощное «если» (см. Лк. 23:35, 37, 39). Такой «символ веры» невозможно помыслить: он совершенно не вмещается ни в какое сознание. Символ веры Достоевского можно только исповедать, разрушив тем самым свое сознание, и извлечь из этого взрыва гностическую энергию (смысл жизни).
Почему Достоевский описывает Церковное Христианство в лице Великого инквизитора? Его идея та, что настоящее Христианство невыносимо для обычного человека типа Лужина, Лебезятникова, старца Ферапонта. Обычный человек или верует, или не верует. Если он верует, то верует догматически. Если – хороший человек, то соблюдает заповеди. Обычному человеку, то есть собственно христианину, эти две вещи: вера и нравственность, мешают принять «Христианство по Достоевскому».
Символ веры Достоевского взрывает сознание, лишает человека разума, и поэтому подходит только для «идиотов», «униженных и оскорбленных» вроде Настасьи Филипповны, всей семьи Мармеладовых. Таких, неверующих и безнравственных, гораздо больше, чем верующих и нравственных людей. Они и составляют мистический «русский народ». Мифология Достоевского допускает особое существование «великих отверженных», типа Свидригайлова.
Мы лишь намекнули на основную мысль Достоевского, которая лежит под его символом веры. Наши читатели могут, если захотят поразмыслить над тем, что, согласно Достоевскому, человек свободен верить и не верить, совершать грех или добродетельные поступки. Он совершенно ничем не детерминирован, ни к чему не принужден. Тут нетрудно обнаружить аналогию с тем, что политические мыслители предполагали создать государство из людей, не руководствующихся разумом.
Как раз нормальные люди считают, что это совсем не так, и поэтому для них «христианство Достоевского» заказано. Они не имеют дерзновения спасаться равным образом через грех и добродетель, через веру и неверие. Да и государства, составленного из безумцев и безумцами руководимого, они представить себе не могут.
Гнозис Достоевского социально не эффективен
Отметим, что гнозис Достоевского не становится социально эффективным. Он взорвет любой малый порядок. В таком собрании невозможно было бы согреться, а малым гностикам «необходимо тепло».5 Антиполитический, антигосударственный мотив Достоевского получил мощную поддержку со стороны еще одного великого гностика: Льва Толстого, чей гнозис до сих пор сохраняет свое влияние в православном модернизме.
Достоевский созерцал Церковь, состоящую из спасающихся верой и неверием, нравственностью и безнравственностью. Достоевский не предполагал, что созданием такой Церкви в XX веке займутся социальные инженеры. Его удовлетворяло могущественное созерцание, а грязная работа по сколачиванию такой общины была для него низка.
Если ты, я и все мы умрём, то, конечно, нет никакого смысла заниматься такой несущественной вещью, как богослужебная или административная реформа. Человек, который когда-либо задумывался о смерти, не будет это делать, а Достоевский, конечно, задумывался и делал это серьезно, как мы знаем на примере Кириллова из «Бесов».
Модернисты и Достоевский
По ходу истории «идиотов» и «оскорбленных» становится все больше. Ко времени Февральской революции они начинают задавать тон в Церкви и в обществе, особенно в лице ближайших учеников Достоевского: митр. Антония (Храповицкого) и митр. Сергия (Страгородского). Так личный и созерцательный гнозис великого Достоевского становится политическим фактором и руководством для реформы Христианства, а заодно и общества.
В практическом смысле гностическое озарение Достоевского привело его к тому, что, не отрекаясь от нигилизма, нечаевщины, он пришел в Православную Церковь как ее незваный апологет и никем не призванный апостол. Эту модель поведения его последователи повторяют уже 170 лет.
Чехов по-своему проницательно оценил ситуацию начала XX века. Он писал С.П. Дягилеву:
Вы пишете, что мы говорили о серьезном религиозном движении в России. Мы говорили про движение не в России, а в интеллигенции. Про Россию я ничего не скажу, интеллигенция же пока только играет в религию и главным образом от нечего делать. Про образованную часть нашего общества можно сказать, что она ушла от религии и уходит от нее все дальше и дальше, что бы там ни говорили и какие бы философско-религиозные общества ни собирались. Хорошо это, или дурно, решить не берусь, скажу только, что религиозное движение, о котором Вы пишете, – само по себе, а вся современная культура – сама по себе, и ставить вторую в причинную зависимость от первой нельзя… Теперешняя культура – это начало работы, а религиозное движение, о котором мы говорили, есть пережиток, уже почти конец того, что отжило или отживает.6
Обратите внимание на точный анализ. Атеист Чехов еще отличает верующих от неверующих и не верит, что интеллигент может стать верующим в прямом смысле слова.
Не предвидел Чехов только одного: дальнейшего развращения русского общества и упадка умственных способностей. Все это и привело неверующих в Церковь: отсутствие ума и совести хотя бы на уровне народников конца XIX века. Только безумные могут принять «символ веры» Достоевского.
Образованная часть общества не становится верующей: ни розановы и булгаковы, ни эмигрантские шмеманы и мейендорфы, ни ре-эмигранты Шпиллер и Старк, ни советские интеллигенты кураевского разбора. Интеллигенция не становится верующей, но это не мешает ей приходить в Церковь, потому что Церковь постепенно утрачивает власть изгонять неверующих.
Модернисты не поняли Достоевского
Модернисты лишь смутно представляют себе, что произошло в центре взрыва. Им достаточно света и шума, который он произвел. Они до сих пор повторяют тезис о полной свободе человека, но никто из них не понимает, что это на самом деле значит: иметь полную свободу творить добро и зло.
За полтораста лет модернисты придумали и сделали довольно много вредного, но первоначальное озарение Достоевского остается бесконечно более радикальным и, к счастью, не было ими понято и не было продолжено.
Однажды уже было показано, что православные модернисты не поняли Ницше.7 То же самое можно сказать и про Достоевского. Да, модернисты поучились у Достоевского, но патологическим образом. Они развили до логического предела некоторые (не все) абсурдные, аморальные и разрушительные для государства и Церкви выводы писателя. Но саму суть его открытия они не поняли. Это видно уже из того, что они пытаются логически следовать за Достоевским, тогда как за ним можно следовать только алогически.
Они пытаются примирить неверие Достоевского и социальную инженерию, то есть нигилизм. Это, с одной стороны, логично, но извращает саму суть открытия Достоевского: на Христианстве ничего в этом мире и в душе невозможно ничего основать. В том числе на гнозисе Достоевского нельзя построить никакую организованную религию, даже секту, даже лжецерковь.
Становясь последователями Достоевского, модернисты показывают, насколько плохо они его понимают. С Достоевским надо бороться, потому что это единственный способ ему следовать. Ведь одной мысли Достоевского, одной фигуры подпольного человека достаточно, чтобы стереть с лица земли весь православный модернизм. Модернист не решается увидеть это.
Следующая глава: Модернизм – богохульство, а не атеизм
Ссылки
- Ср.:
– Я хотел лишь узнать: веруете вы сами в Бога или нет?
– Я верую в Россию, я верую в ее православие… Я верую в тело Христово… Я верую, что новое пришествие совершится в России… Я верую… – залепетал в исступлении Шатов.
– А в Бога? В Бога?
– Я… я буду веровать в Бога. (Достоевский Ф. М. Бесы // Полное собрание сочинений в 30-ти т. Л.: Наука, 1974. Т. 10. С. 200-201). ↩︎ - Достоевский Ф. М. Письмо к Фонвизиной Н.Д. начало 1854 г. // Полное собрание сочинений в 30-ти т. Л.: Наука, 1985. Т. 28. Кн. 1. С. 176. ↩︎
- Достоевский Ф. М. Письмо к Е. Ф. Юнге. 11 апреля 1880 г. // Полное собрание сочинений в 30-ти т. Л.: Наука, 1988. Т. 30. Кн. 1. С. 149. ↩︎
- См. «Легенду о Великом инквизиторе», где инквизитор – Православная Церковь (чудо) и православный царь (авторитет) в одном лице. ↩︎
- Ницше Ф. Так говорил Заратустра. // Сочинения / К. А. Свасьян. М.: Мысль, 1990. Т. 2. С. 11. ↩︎
- Чехов А. П. С. П. Дягилеву: 30.12.1902. Ялта. // Взыскующие града. Антология / В. И. Кейдан. М.: Модест Колеров, 2019. С. 232-233. ↩︎
- Grillaert N. What the God-seekers found in Nietzsche: The reception of Neitzche’s Übermensch by the philosophers of the Russian religious renaissance. Amsterdam, New York, NY: Rodopi, 2008. 282 p. ↩︎
