В нашем исследовании лжецеркви идеологий мы дошли до такой точки, когда следует переходить к выводам из нашей пространной экспозиции.

Церковные и общественные реформы, как мы показали, не вызваны теми или иными отдельными богословскими или философскими заблуждениями, а являются симптомами духовных болезней.

Далее в нашем исследовании гностическая политика была раскрыта в своем подлинном виде: как практическая деятельность по имманентному самоспасению, и в этом смысле – как сплав обмирщенной религии и одухотворенной политики.

Соединение мирской религии и религиозной политики не ограничивается только их глубоким взаимопроникновением на уровне личностей и институций. Тут родство принципиальное, тут созидается новая целостная религиозно-политическая конструкция, контуры которой мы напоследок попытаемся очертить.

Для наблюдающего за модернистской церковной мыслью и за развитием массовых идеологий не будет новостью, что в этой религиозно-политической системе с неизменностью и постоянством подчеркиваются, с одной стороны, коллективистские, а с другой – гностические мотивы.

Мистический коллективизм

Посюсторонняя мистика и в особенности мистика коллектива является визитной карточкой всех гностических идеологий, не исключая и либерализма, который на словах выступает за свободу личности.

Гностический коллектив заявляет о себе как об общине посюсторонних мистиков в противовес установленному от Бога обществу человеков, соединенных Православной верой, законом Божиим, священноначалием и Таинствами (Катехизис).

Тот же самый мистический коллективизм мы обнаруживаем у обновленцев и модернистов, а заодно в учениях Фрейда и Юнга, да и вообще в любом трансперсонализме. “Богословие общения” митр. Иоанна (Зизиуласа), “неоправославие” Христоса Яннараса, “нравственный монизм” митр. Антония (Храповицкого) и родственные им экзистенциализм и персонализм являются на самом деле политическими доктринами, которые идейно обслуживают работы по посюстороннему общению и сплочению.

Личное спасение неприемлемо ни для политиков-гностиков, ни для богословов-модернистов, поскольку, видите ли, “один христианин — не христианин” (о. Георгий Флоровский и др.). Личное спасение в коллективизме признается недостаточным, частичным, ущербным, и потому – не спасением вообще.

Отсюда видно, что в этой новой религиозно-политической системе все не так, как в Христианстве, потому что и грех, и спасение считаются здесь социально обусловленными.

В начале существует коллективный Адам, который совершает коллективный грех. С одной стороны, это грех совершенный Адамом как коллективным существом, а с другой — это грех личности против коллектива.

Из коллективного греха вытекает коллективная вина, которая в свою очередь служит алиби, поскольку коллективный грех не несет за собой тех же последствий в вечности, что личный.

Для избавления от коллективной вины и от личности как средоточия греха предлагается коллективное спасение, которое состоит в созидании человечеством из себя коллективного Спасителя.

При всей чудовищной нелепости данной религиозно-политической системы, она изложена нами даже в смягченном виде по сравнению с реальными воззрениями представителей богословского модернизма.

Социальная жизнь рассматривается в мистическом коллективизме как исчерпывающая тотальность, как тождество мира и Царства Божия. По этой причине уже Владимир Соловьев превозносит католицизм за то, что он “не боится погружаться в грязь исторической жизни” ради управления и распоряжения Европой. Отсюда закономерно вытекает осуждение Церкви Восточной, которая не хочет заниматься мирскими делами (Помазанский Михаил о. 2009).

Характерным примером политического преломления Христианства является толкование Халкидонского догмата школой Владимира Соловьева (см. Помазанский Михаил о. 1951). Данное толкование, надо заметить, прочно вошло в “символ веры” модернистской ортодоксии нашего времени.

Владимир Соловьев исходит из той мысли, что человеческая личность есть фикция (см. Половинкин 2005). Поэтому для него Христос – не Личность, а идеальный, абсолютный или универсальный человек, который включает в себя все личности всех людей. Это и есть “коллективный Христос” идеологий.

Если вспомнить о таком крупном религиозно-политическом течении как советская мирология, то для мирологов и их наследников в наши дни Боговоплощение есть воссоздание падшего космоса через совершенствование человеческой природы Спасителя. Человечество в целом есть откровение Предвечного Логоса в истории.

Реальность присутствия Бога в мире выступает в качестве важнейшей метафизической гарантии спасительности совершающегося исторического процесса (Настольная книга священнослужителя 1988). Спасение помещается, таким образом, прямо в спасительное течение Божественной Премудрости в волнах житейского моря (Никодим 1965).

Излишне и говорить, что такое представление о Боговоплощении и спасении вполне совместимо с гностическими идеологиями.

В рубрику мистического коллективизма должна быть занесена и идеология литургических реформ в Православии, католицизме, англиканстве и протестантизме. Реформированное богослужение имеет своим мистическим центром ощущение посюстороннего священного: Мы и есть Церковь, мы ее составляем (Шмеман 1988), а Таинства становятся только символами единства или разделения людей между собой.

Гностическое созерцание

В религиозно-политической системе коллективизм, как мы отметили, дополняется гностическим созерцанием, то есть познанием вещей Божественных и человеческих через смешение.

Данное смешение происходит на уровне познающего субъекта: теперь это уже не личность, которая несет ответ перед Истиной за результат своего познания, а коллективная личность, обладающая соборным сознанием и в этом смысле ни за что не отвечает.

Смешение относится и к предмету познания: целью гностика является познание Бога и мира по естеству, а не по именам и действиям (Василий Великий св. 1911). Из этого вытекает такой нетерпимый для веры и здравого ума “парадокс”, когда гностическое созерцание отрицает возможность непосредственного (по благодати) общения с Богом и изобретает средства для Богообщения по естеству.

Гностическое познание через смешение — это глупость и отрицание мудрости, возведенные в принцип. Гностик в упоении созерцает посюсторонний “порядок”, в котором смешано истинное и ложное, благое и дурное. В этом смешении мы слышим голос не разума, а иррациональной воли к власти, к овладению самим собой, к самосознанию через медитацию.

Интересен, наконец, и выбор предметов для медитации: нам предлагают созерцать 1) метафизическое единство рода человеческого и 2) то, что ничто не плохо само по себе.

Примером истинной мудрости является книга Екклезиаст, которая всюду указывает на различие между вечным и преходящим. Непревзойденным образцом истинной глупости является “Так говорил Заратустра” Фридриха Ницше, где божественное и человеческое достигают наивысшей точки слияния в личности сверхчеловека. Следующим по высоте пиком безумия можно считать политический пантеизм о. Павла Флоренского и Алексея Лосева, где абсолютное единство мира есть общая индивидуальность.

Запрет на различение между временным и вечным действует как основополагающий принцип и в сергианстве, и в мирологии, и в социальном христианстве. Ту же логику мы обнаруживаем у о. Александра Шмемана, когда он полемизирует с христианским “секуляризмом”, и в консерватизме о. Всеволода Чаплина и идеологии Всемирного Русского собора, беззаконно соединяющих Церковь и общество.

Вспомним еще раз о “богословии Майдана“. Конечно, в нем нет ничего христианского. В нем все духовное сведено к светским упованиям. Это одна только политика, но политика в свою очередь религиозная, которая дает человеку смысл жизни.

В человеческом обществе из смешения вечного с преходящим может вытекать как требование толерантности, так и заповедь о нетерпимости.

Как мы наблюдаем на примере современного либерального государства в России и на Западе, в обществе устанавливается толерантное согласие помимо Истины. Ведь Истина разделяет, а мнение объединяет, так как все мнения по определению равноправны.

Свободная конкуренция истин и мнений сводится к запрету вечным истинам нарушать общественный “мир” и “порядок”, поскольку на самом деле мира нет, а есть “война всех против всех”, и нет истинного порядка, а один только беспорядок, оформленный либо в демократию, либо в тиранию.

Достигается это злонамеренное и безбожное единомыслие через смешение учений, понятий самого ума, поэтому и ересь в целом признается смешением злых догматов (св. Василий Великий, св. Григорий Богослов, св. Григорий Нисский).

Наконец, укажем, что толерантная “любовь” и всечеловеческое “равенство и братство” охватывают всех, кроме православных христиан, бессильно стремящихся, – по выражению Владимира Соловьева, – задержать и остановить религиозный процесс.

Единомыслие истинное и ложное

Для чего нужно слепотствующее гностическое созерцание? Что находят люди в патологически бессмысленных рассуждениях? Они обнаруживают единомыслие друг с другом.

Сами по себе поиски единомыслия, само по себе требование полноты и единства является законным и прямо-таки неотъемлемым признаком человеческого существа. Человек есть “неполное” существо уже потому, что Бог привел человека из небытия в бытие, не спросив человека, хочет он того или нет.

Чтобы существовать, человек нуждается в полноте и целостности. Но какой полноте и целостности?

Здравый рассудок – у всех общий, – как сказал древнегреческий мудрец. Когда здравый рассудок сталкивается с человеческой глупостью, возникает историческая драма, о которой тот же философ говорил: Хотя разум общ, большинство живет так, как если бы у них был особенный рассудок.

Погибающее человечество демонстрирует единство в принятии несовместимых мнений об истине. Данное единство имеет религиозную сущность, поскольку выражается в служении низшему как высшему. Тем самым ложное единомыслие максимально неверно исполняет предназначение человека и удовлетворяет его стремлению к полноте.

Так в истории возникают фантастическое тело человеческого коллектива и Истинное Тело Христово, возникают два типа единомыслия и два предприятия: единомыслие Града Божия и единомыслие града земного, единодушие Пятидесятницы и единодушие Вавилона.

Вторая реальность

Забвение человека о том, кто он есть на самом деле, есть убийство души, а точнее – обезглавливание ума, потому что Владыкой ума является Сам Бог, перед Которым никакие сны и мечты невозможны.

В политическом гностицизме, напротив, развлечение, мечта и опьянение существенно необходимы, поскольку здесь единство и полнота являются мнимыми.

Неосуществима спайка человеческих личностей в одну сверхличность, как не мог быть, по словам св. Ефрема Сирина, совершён столп в Вавилоне (Ефрем Сирин св. 1907). Рухнули или непременно рухнут все политические утопии — от марксистской до либеральной. Невыполнима осуществляемая на наших глазах программа церковных реформ, поскольку невозможно овладеть благодатью Божией посредством насилия и лжи.

Революционеры не имеют власти над реальностью, и их ответ на бессилие и ничтожество человека состоит в уходе во “вторую реальность”, когда в модернистском богословии Тело Христово становится предметом воображательных действий, а в политике – о мирских объединениях начинают мыслить как о мистическом теле.

Коллективистские фантазии, осознанные через гностическое лжеименное знание, воплощаются в делах человеческих, созидая тем самым “таинственное” религиозно-политическое тело.

Такое общество ощущает себя защищенным от суда Божия. Внутри гностической общины более невозможны разумный диалог, доказательство и убеждение. Она является демонически замкнутой в себе, то есть совершает преступления, не сознавая того, что творит.

Самоспасение

Политика и лжерелигия суть две части единой религии самоспасения. Самоспасение же является жестоким самообманом, праздной тавтологией и самотождеством.

Самоспасение ведь и означает только то, что человек не получает извне ничего постороннего (Сергий (Страгородский) 1898), то есть для него не существует Христос как Искупитель и Спаситель, как вообще в школе “нравственного монизма”.

Человек, спасающий себя самого, не узнаёт ничего нового, кроме своих ложных мыслей, которые сплачивают его с другими людьми в противоречии Церкви Христовой.

Тот, кто поместил все свои упования в тленном и преходящем, застывает в восторге перед текущим потоком событий, и он же действует в области священного ради своего самоспасения. Он вторгается во Святая Святых и он выходит далеко за пределы Церкви, обещая всей твари космическое спасение через самого себя: абсолютного человека, который стоит в центре мироздания и своим знанием Бога Творца и Бога Любви объединяет весь мир в себе (Шмеман 2003). Религия самоспасения является социальной и революционной (Боровой 1966).

Религия самоспасения предлагает общение с Богом по существу, более прочное и уверенное, чем общение по благодати. Такой образ мысли и действий мы предлагаем рассматривать как политический в своём существе, как Богообщение человека, который утратил веру, и как спасение человека, который отрекся от спасения.

Противниками Христианской Церкви и христианского государства являются служители тотального зла и проповедники общественно утверждаемой лжи, то есть социальные сатанисты. Следовательно, долгом христианина является не только противостояние отдельным неправильным мыслям отдельных нехороших людей. Этого далеко недостаточно.

Христианин должен духовно воинствовать против лжецов, которые сплачиваются в противоречии Церкви Христовой.

Христианский ответ на неверие и господствующее в мире растление похотью (2 Петр 1:4) состоит в следовании христианским добродетелям веры и знания. Эти добродетели не являются практическим ответом на трагическую ситуацию в мире, то есть не восстанавливают общественный порядок, не созидают новую Церковь и новые государства.

Христианин с трепетом ждет Божественный ответ, который состоит в спасении души в жизнь вечную.

Роман Вершилло

Предыдущие статьи цикла

Церковная реформа и революционная утопия

Гностическая эпидемия в России и Церкви

Гностические болезни: путь к исцелению

О политической философии и политической теологии

Политическая теология украинского нацизма

Лжерелигия как политика

Великие идеи века

Богословский модернизм в идеологии Нового времени

Политика как религия самоспасения

Светские добродетели

Источники

Боровой Виталий о. Требования и уместность богословия по отношению к социальным революциям нашего времени. Выступление на Всемирной конференции “Церковь и общество”, Женева, 12-25 июля 1966 г. // Журнал Московской Патриархии. 1966, № 9.

Василий Великий св. Опровержение на защитительную речь злочестивого Евномия // Творения: В 3-х т. Т. 1. СПб., 1911.

Василий Великий св. Толкование на пророка Исаию // Творения: В 3-х т. Т. 1. СПб., 1911.

Вершилло Роман. Мировоззрение протоиерея Александра Шмемана. М.: Антимодернизм.Ру, 2015.

Вершилло Роман. О “новой ереси”. М.: Православное действие, 1998.

Вершилло Роман. О сергианстве. М.: Антимодернизм.Ру, 2015.

Владимир (Гетте) о. Критический разбор сочинения г. В. Соловьева: “Россия и Вселенская Церковь” // Вера и разум. 1891. Т. 1 Ч. 1.

Григорий Богослов св. Слово 37, на евангельские слова: “егда сконча Иисус словеса сия”, и проч. (Мф. 19:1) // Собрание творений в 2-х т. М.: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1994.

Григорий Богослов св. Слово 41, на Святую Пятидесятницу // Собрание творений в 2-х т. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1994. Т. 1.

Григорий Нисский св. Опровержение Евномия // Творения. М.,1864. Ч. 6.

Две церкви // Вертоград-информ. № 2. 1999.

Ефрем Сирин св. Обличение себе самому и исповедь // Творения: В 8-ми томах. Сергиев Посад, 1907. Т. 1. С. 167.

Никодим (Ротов) митр. Размышления над книгами Премудрого. О книге Притчей Соломоновых // Журнал Московской Патриархии. 1965. № 9.

Пастырское служение и миротворчество // Настольная книга священнослужителя. М., 1988. Т. 8.

Половинкин Сергей. Вл. Соловьев и Л. М. Лопатин: еще один пример дружбы-вражды // Владимир Соловьев и культура Серебряного века. Ред. А. А. Тахо-Годи. М.: Наука, 2005.

Помазанский Михаил о. Догмат Халкидонского Собора и его истолкование в религиозной философии Вл. С. Соловьева и его школы // Православный путь, 1951.

Помазанский Михаил о. О взгляде Православной Церкви на собственность // Антимодернизм.Ру. 27.05.2009.

Пространный Христианский Катехизис Православной Кафолической Восточной Церкви. Варшава, 1930.

Сергий (Страгородский) митр. Православное учение о спасении. Опыт раскрытия нравственно-субъективной стороны спасения на основании Священного Писания и творений Свято-отеческих. Казань: типо-лит. Имп. Ун-та, 1898.

Соловьев Владимир. Чтения о Богочеловечестве // Сочинения в 2-х т. Т. 2. М.: Правда, 1989.

Флоровский Георгий о. Социальная проблема в Православной Церкви // Вера и культура. Избранные труды по богословию и философии. СПб.: РХГИ, 2002.

Фрагменты ранних греческих философов. От эпических теокосмогоний до возникновения атомистики. Ч. 1. М.: Наука, 1989.

Церковь и мир (Основы социальной концепции Русской Православной Церкви). М.: Даниловский Благовестник, 2000.

Шмеман Александр о. Евхаристия. Таинство Царства. Paris: YMCA-Press, 1988.

Шмеман Александр о. Проповеди и беседы. М.: Паломникъ, 2003.

Maier Hans, ed. Totalitarianism and political religions. L.; N. Y.: Routledge, 2004.

Материал Религиозно-политическое “тело” впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Вопрос о “светских добродетелях”, внушаемых членам гностических обществ, весьма актуален, о чем свидетельствует, например, статья Людмилы Селенской “О советском кино и современном православии” (“Православие.ру” и “Благодатный Огонь“)  и отклики на нее.

Л. Селенская, чью статью можно считать достаточно показательной, утверждает:

Пересматривая старые советские фильмы, нередко удивляюсь многим героям: хотя и в безбожное время жили, а видятся как настоящие христиане. Без пяти минут православные. И даже многие коммунисты и атеисты – просто готовая форма для горячего, убежденного верующего. Поменять знак – и перед нами христианин первых времен, бессребреник, мученик, проповедник.

На этот тезис Игорь Рысин верно указывает, что “коммунистам и атеистам не доставало великого дара Божьего – веры”, а не “пяти минут” (“О советском кино и одной недавней статье“).

Хотя люди, восхищающиеся советскими добродетелями, встречаются в России гораздо чаще прочих, мирские добродетели проникают в наше больное неверием общество самыми разными способами. В нашем обществе свободно, то есть на условиях правящей либеральной идеологии, конкурируют несколько нравственных кодексов, ни один из которых не совпадает с Христианством и все ему враждебны.

Лжемиссионерство в лице своих ведущих представителей – отцов Кураева (физическое лицо, выполняющее функции иностранного агента. Лишен сана в 2023 году), Димитрия (Першина) и Сергия (Рыбко) – намеренно прибегает к пропаганде антихристианских нравственных ценностей, которые проповедует массовая культура и контркультура.

В отечественном бизнесе так называемые корпоративные ценности связаны, с одной стороны, с криминальной спайкой внутри банды, а с другой – с сектантской моралью, как мы недавно видели на примере пропаганды “Сан-Лайт” в православных СМИ.

Наконец, упомянем и аморализм, который устанавливается “православными” модернистами как система христианских взглядов, в отличие от якобы нехристианской “средневековой” морали.

Мы наблюдаем нападение со всех сторон на определенный и систематическим образом устроенный кодекс христианской морали, как она закреплена в Священном Писании и Предании. И самым страшным извращением из всех возможных будет тот случай, когда набор светских, то есть отдельных от христианских, добродетелей смешивается с Христианством, примиряется с ним.

Если это ошибка, а не преступление, то во всяком случае ошибка настолько многослойная и глубокая, что она заслуживает отдельного и систематического рассмотрения.

Государство-воспитатель

Начнем мы наше описание с того, что светские добродетели не являются естественными. Гностические режимы, местные или глобальный либеральный, занимаются образованием у граждан определенной системы нравов.

Гностический режим играет роль воспитателя и воспитывает народные массы в том направлении, которое избрано для него сильными мира сего и считается полезным для укрепления общественного единства. В этом смысле лжемиссионеры не так уж неправы, когда говорят о нравственном влиянии Гарри Поттера, о своей нравственной обязанности воцерковить “Валентинов день” и “Хэллоуин” и т. п.

Безнравственность голливудского или артхаусного кино, российской и американской телепродукции, на самом деле является выражением комплекса ценностей, нравственной системой, которой руководствуются гностические вожди в управлении пасомыми ими массами.

Вопрос состоит только в том, какого рода эта нравственность, в каком именно духе и для каких целей воспитывает граждан тот или иной режим, какие добродетели он считает полезными, а какие вредными. Тут разница может быть огромной, поскольку отдельные политические системы: советская, китайская, американская, современная российская – имеют разные “центры бытия”, то есть поклоняются различным посюсторонним богам.

Мировоззрение

Когда мы говорили о политике как религии самоспасения, мы отмечали, что она имеет в этом отношении сложную структуру, пародийную по отношению к Христианству.

Гностические идеологии, такие, как марксизм-ленинизм, породивший советские ценности, имеют в своем центре не пустоту, а особого рода созерцание. Иными словами, марксизм и другие идеологии – это оформленные мировоззрения, а не хаотический набор различных воззрений.

Гностик не безучастен к бедам человечества. Совсем напротив: он погружен в их созерцание через смешение, в бесформенную медитацию над смыслом страдания и тайной существования. Он полон своеобразной любви к людям, и людям вполне определенным.

Марксизм, как государственно-религиозная система, указывает на действительные проблемы, на грехи и беспорядок в этом мире, но неверно их понимает, а в качестве решения предлагает перенестись в выдуманный им мир, в частности, мир кино.

Всё в целом на неподготовленного зрителя производит впечатление добродетели, и притом такой, которая отсутствует в Христианстве, указывающем цель и смысл человеческого существования в Царствии Небесном, а не царстве земном. Именно в этом состоит прелесть коллективного воспоминания о партийной и безрелигиозной морали советского общества, примером которой нам служит статья на “Православии.ру”.

Теперь нам будет легко понять тех, кто выбирает советское кино в качестве источника нравственного мира и порядка. По сравнению с проповедью греха как нормы, общественно санкционированной в эпоху Перестройки, советское разрешенное искусство выглядит образцом добродетели.

“Судьба человека” или “Живые и мертвые”, как в оригинале, так и в экранизации, представляют собой упорядоченный нравственный мир, радикально отличающийся от системы ценностей, например, романа “Мастер и Маргарита”, ставшего одним из столпов современной российской масс-культуры и лжемиссионерства.

Моральный кодекс строителя коммунизма

Примером данной системы морали является Моральный кодекс строителя коммунизма, который был задуман как пародия на Десять заповедей.

Сочинители Кодекса намеренно придали ему религиозную окраску. По свидетельству одного из авторов Кодекса, Федора Бурлацкого, он был написан при следующих обстоятельствах:

Я сказал, что нужно исходить не только из коммунистических постулатов, но и также из заповедей Моисея, Христа, тогда все действительно «ляжет» на общественное сознание. Это был сознательный акт включения в коммунистическую идеологию религиозных элементов. Буквально часа за полтора мы сочинили такой текст, который в Президиуме ЦК прошел на «ура».

Соблазн этой беспомощной секулярной подделки оказался огромным, поскольку профанация Христианства со стороны марксистов сомкнулась со встречным процессом обмирщения Христианства в среде мнимых христиан.

Идеалы и ценности

Профанация Христианства в светской морали наталкивается, однако, на непреодолимые препятствия, потому что Христианская Церковь исповедует вечные истины и следует путем исполнения Божественных заповедей. Церковь в ее нравственном учении абсолютно неприступна для осквернения и не может быть подвергнута обмирщению. Победить Христианство можно только на словах, а не в действительности.

Чтобы скрыть от себя и других эту неприятную истину, представители светского “христианства” употребляют для обозначения истин и заповедей некоторые специфические термины. “Мировоззрение” заменяет христианскую нравственность как систему, “идеалы” подменяют собой Богооткровенные истины, а “ценности” – Христовы заповеди.

Политолог Наталья Нарочницкая, близкая одновременно светскому христианству и реформированному марксизму, сообщает фиктивные сведения:

Моральный кодекс строителей коммунизма целиком списан с заповедей и по сути повторяет евангельские ценности.

Людмила Селенская отсылает читателя к “идеалам”:

Многие идеалы советского общества были, в сущности, идеалами христианскими.

Как мы видим, разговор переходит от заповедей и норм в область пожеланий и утопических стремлений.

Светские добродетели

И тут мы сталкиваемся с любопытной картиной. Марксизм – это принципиально атеистическое мировоззрение, которое имеет своими корнями безбожие и аморализм эпохи Просвещения. Либерализм — это антихристианское мировоззрение почитателей революции, эволюции или консервации распада, возникшее также в среде просвещенцев. Истоки национал-социализма, как национализма с центральным мифом “возрождения нации”, также относятся к эпохе непосредственно перед Французской революцией.

Непримиримо враждующие между собой мировоззрения имеют одни и те же культурно-исторические истоки. Их несовместимые друг с другом нравственные системы состоят из одних и тех же “кирпичиков”, которые на удивление точно совпадают с секуляризованными “христианскими” добродетелями.

Не претендуя на исчерпывающую полноту, мы предлагаем примерный список “”ценностей” с использованием Морального кодекса, сочинений Владимира Соловьева, о. Павла Флоренского, Виктора Тростникова и статьи Людмилы Селенской.

Картина вырисовывается такая:

• любовь к ближнему, гуманизм, “человек человеку — друг, товарищ и брат”;
• альтруизм, самоотверженность, бескорыстие;
• коллективизм, “каждый за всех, все за одного”, общественное выше личного, а интересы семьи выше своих собственных;
• цельность, всестороннее развитие человека, синтетическое видение;
• любовь к Родине, подчинение властям, уважение к старшим;
• “серьезное отношение к семье” у коммунистов отмечает Селенская, не решаясь утверждать, что коммунисты соблюдают заповедь “не прелюбодействуй”;
• личная честность;
• порядочность;
• трудолюбие;
• чистоплотность;
• пунктуальность, надежность в работе.

Первое, что обращает на себя внимание, это то, что перед нами список несомненных добродетелей, и нам было бы удобно общаться с человеком, ими обладающим. Было бы приятно посмотреть документальный или художественный фильм, в котором бы нам рассказывалось, как такой приличный человек поведет себя в трудной, но не трагической, ситуации.

Понятно, что такого рода мораль и такого рода искусство относится к совершенно определенному уровню. Уже к фигуре Гамлета, Дон Кихота или Григория Мелехова эти категории оказываются трудно приложимы. Достаточно вспомнить странные колебания и размышления Гамлета, оказавшегося в трагической ситуации, когда “порвалась цепь времен”. В сравнении с Полонием, в лице которого Шекспир как раз изобразил приличного человека, Гамлет выглядит нерешительным и прямо-таки ненормальным.

Короче говоря, в синтетическом нравственном образе порядочного человека чего-то недостает. Чего же именно?

Прежде всего в нем отсутствуют основные христианские добродетели: вера, надежда и любовь. Не вписываются в этот образ смирение и христианский аскетизм, не допускаются добродетели знания: открытость к Богоустановленному порядку в мире и готовность ему подчиниться. Нет места в числе добродетелей мужеству идти до конца в следовании за Истиной, если надо, то в одиночку и против всех.

По словам свт. Нектария Эгинского:

Мой дорогой друг, здесь, на земле, – время очищения. Без Господа Иисуса Христа это очищение не имело бы смысла. Если вы признаете этот факт, вы не можете ставить себе пределов: до этого я дойду и не далее. С какой стороны вы ни посмотрите на жизнь, вы найдете в ней все, кроме благоразумия.

Никто из людей не ведет себя умеренно и аккуратно, потому что есть смерть, есть зло. Здравомыслие, у которого “уши выше лба не растут”, просто не принадлежит к обстоятельствам человеческого существования, потому что мы все живем в эпоху смешения и беспорядка.

Гностик или представитель обмирщенного христианства живет в выдуманном мире, где можно, как верно подметил в своей реплике Игорь Рысин, сопоставлять киногероев и реальных православных людей, как если бы они принадлежали к одному роду.

Такой человек оказывается вне реальной жизни и погружается в медийный сон. Он осуждает притворное сумасшествие Гамлета, не видя того, что сам он безумен.

Светские грехи

В системе светской или псевдохристианской нравственности нет места добродетелям веры и знания. Они насильственно выталкиваются за пределы гностической цивилизации, осуждаются как грехи (в светском смысле, конечно).

Христианские добродетели самым очевидным образом разрушают спайку гностического общества, как показал пример преследования христиан в СССР. Убийство Святых Новомучеников стало “религиозным” долгом, служением посюстороннему порядку режима как наивысшей ценности.

Гностики-идеологи прекрасно осознают это положение. Например, для Владимира Соловьева христиане хуже неверующих: их вера — «бесовская», они Иуды Искариоты, фанатики и человеконенавистники. Соловьев отвергает догматическую веру Христианства, именуя ее “антихристианским догматизмом”, а также спасение души в жизнь вечную, наклеивая на них ярлыки “индивидуализма” и “спиритуализма”.

Наряду с подлинными грехами гностическая нравственность не приемлет всякие излишества, нарушения существующего общественного порядка, то есть христианскую ревность. Недопустимы оказываются и добродетели знания, которые осуждаются как “субъективизм”, “рационализм”, “абстрактность”. Заповедям Христа, которые разделяют людей на верующих и неверующих, праведных и неправедных, как правило противопоставлены принципы коллективизма и гуманизма.

Моральный кодекс строителя коммунизма осуждает Христианство за его неотмирность. В целом Кодекс отмечен определенной враждой к Христианству, которое упоминается под именем “жестоких и циничных заповедей эксплуататорских классов”.

Искажение направления

Первостепенные христианские добродетели могут отрицаться, как в советской морали, могут в воображении добавляться, как в обмирщенном христианстве, но в любом случае эти добродетели не находятся в центре предлагаемого нравственного порядка.

А между тем в каждой системе нравственности есть свои первостепенные добродетели, на которых держится все здание. Таковыми в коммунизме, например, объявляются преданность делу коммунизма, ненависть к порокам “старого мира”, непримиримость к врагам коммунизма.

Селенская, к статье которой мы снова обратимся, пытается описать, насколько близки коммунисты и атеисты к христианской нравственности, в отличие, как подчеркивает автор, от современных православных христиан.

Для нашего автора люди советской эпохи – “без пяти минут православные”. Советский человек – “готовая форма для горячего, убежденного верующего”. Если “поменять знак”, то перед нами возникнет христианин первых времен, бессребреник, мученик, проповедник.

Людмила Селенская сообщает:

Сегодня человек организует партсобрание, а завтра коснется его души Христос, и он положит партбилет на стол и умрет за Господа.

И еще:

Красной нитью проходит в рассказе тема благодарности: благодарности за еду, за учебу, за жилье, за жизнь. Адресатом благодарности была советская власть, но я не сомневаюсь, что пройдут годы, и пожилая Ольга поймет, Кого на самом деле нужно благодарить.

Виктор Тростников так описывает свои впечатления:

Недавно я случайно наткнулся на “моральный кодекс строителя коммунизма” – ну почти Евангелие!

“Почти”, “без пяти минут”, “форма”, “знак” – это все символы того, что для автора более не имеет значения, к каким целям направлены добродетели: жизнь земная и жизнь вечная отличаются лишь “знаком”. При этом упускается из виду, что в душе без пяти минут христианина царит полный беспорядок, а почти Евангелие – ближе всего к “евангелию” антихриста.

Второстепенные добродетели, взятые отдельно от первостепенных, не позволят человеку нравственно и упорядоченно строить свою жизнь, ведь ориентацию в области целей дают вера и разум, которые теперь заслоняют второстепенные добродетели “порядочности”.

Соответственно избранным целям второстепенные добродетели могут быть прекрасными или ужасными, расцветом и полнотой души, или трупными пятнами на мертвом теле.

Для простоты и наглядности мы воспользуемся примерами из книги Карла Эмери “Капитуляция: пример немецкого католицизма”. Эмери указывает, что человек может пунктуально приходить на богослужение или – на работу в подвал Гестапо. Человек может ответственно относиться к работе по сочинению плана окончательной ликвидации евреев, а может – к работе по уходу за больными. Человек может тщательно умываться и приводить себя в порядок после честного крестьянского труда, а может – после рабочего дня в крематории Освенцима.

Смешение второстепенных и первостепенных добродетелей производит такие чудовищные откровения как в случае Гиммлера, который обращался к личному составу айнзацгрупп в Польше:

Большинство из вас должны знать, что это означает, когда рядами один к одному лежат 100 трупов, или 500, или 1000. Выдержать все это до конца и остаться при этом порядочными людьми, — вот что делает нас твёрдыми.

Другой удачный пример относится к чистоплотности и вообще любви к порядку.

Как известно, членов антифашистской группы “Белая роза” – Ганса и Софию Шолль – задержал охранник Мюнхенского университета Якоб Шмид. Менее известно, что Шмид поступил так не потому, что был национал-социалистом и его возмутило содержание листовок, которые разбрасывали брат и сестра. Шмид был огорчен главным образом тем, что вверенный ему вестибюль замусорен какими-то бумажками.

Итак, проблема состоит в том, что сами по себе второстепенные добродетели ни о чем ровным счетом не говорят. Они могут процветать в любой системе нравственности, в том числе в людоедской.

Правда, христианская нравственность без опоры на добродетели веры и знания открывает путь для примирения Христианства со всем нехристианским миром. Но стоит ли это считать большим успехом?

Христианский политический философ Лев Тихомиров отказывается признать, что “христиане и нехристиане живут одним и тем же нравственным началом”:

Если бы это было так, то пришлось бы далее признать, что религиозный элемент не имеет никакого реального значения. В самом деле: человек, не имеющий о Боге никакого понятия, не прибегающий к помощи Божией и даже грубо отвергающий ее, — живет, говорят нам, совершенно тою же нравственною жизнью, как христианин, который и милостью Божией, и личными усилиями, и благодатною помощью Церкви представляет живой храм, место, где почивает Господь. Если бы факты были таковы, то, стало быть, наше отношение к Богу и обратно не имеет никакого значения для нравственной жизни. Но тогда можно допустить какую угодно другую религию, только не христианство. Это религия духовной жизни, жизни в Боге, она вся в нравственном мире. Доказать, что нравственная жизнь с Богом или без Бога совершенно одинакова, это значит доказать иллюзорность и всех остальных понятий христианства.

Просто добрый человек, без уточнения, во что он верит и что он знает о Боге, не самостоятелен, он не стоит на камне веры, а стоит сам на себе, а это не может считаться самостоятельностью. Он будет добрым и достойным, если добрым и достойным является то общество, в котором он живет. Как только порядок в обществе исчезает, то есть наступает по-настоящему трагическая ситуация, такой человек будет следовать тому беспорядку, который царит в обществе, не сознавая ни беспорядка (он не знает, что такое нравственный порядок), ни того, что он творит сам.

Человек с такой усеченной моралью будет христианином в Христианском обществе и беспартийным большевиком в советском обществе, потому что жизненные цели он устанавливает себе не сам.

Искажение порядка

Гностические “добродетели” и сами расположены в беспорядке в душе и укрепляют беспорядок в обществе. В частности, беспорядочное смешение страстей принимается как нормальное устройство человеческой души. Происходит своего рода увековечение беспорядка в душе, когда переменчивость и погруженность человека в мирские дела признается за норму. Эта «норма» становится фундаментом массового общества, в котором изобретены способы извлекать общественную пользу из этого пораженного грехом состояния.

Общественным результатом нравственного беспорядка становится то, что преступник занимает место в обществе, которое он не имеет права занимать, и он отдает преступные приказы и воспитывает других в преступном духе. В Церкви реформа тоже, очевидно, осуществляется людьми, нравственно неспособными исполнять свой долг сохранения Истины. Тогда и получается по слову Пророка: Злодеи злодействуют, и злодействуют злодеи злодейски (Ис. 24:16).

Искажение порядка проявляется и в том, что грехи перестают иметь определенные следствия. Грех неведения, например, продолжает считаться нежелательным, но более не влечет за собой следствий в действительном мире и даже в Церкви.

В книге «Гитлер и немцы» Э. Фогелен приводит в пример постановление суда над группенфюрером Францем Бауэром, который 11 марта 1945 г. отдал приказ казнить группу иностранных рабочих. В 1954 г. Дуйсбургский суд приговорил Бауэра к 6 годам тюрьмы, усмотрев смягчающие обстоятельства в том, что на протяжении 20 лет он находился под влиянием идей национал-социализма, согласно которым жизнь остарбайтера признавалась имеющей значительно меньшую ценность, нежели жизнь немца. Э. Фогелен замечает: Следовательно, если вы достаточно сильно верите в национал-социалистический идиотизм, то за массовое убийство вы отделаетесь всего несколькими годами заключения, не более.

Почему немецкий суд принимает такое решение? По очень серьезному основанию: добродетель знания в либеральном обществе вменена в ничто.

Еще один пример из той же книги Фогелена. В определении по делу участников программы эвтаназии, гамбургский суд признал, что убийство детей действительно имело место. Все обвиняемые врачи, за исключением двоих, заявили суду, что во время убийств они верили в то, что поступают законно. В результате суд снял с обвиняемых все обвинения в убийстве на том основании, что, убивая, врачи не сознавали, что поступают незаконно. Таким образом,- замечает Э. Фогелен,- если кто-либо не сознает нелегальности убийства – то есть является дегенератом – его следует оправдать, или даже, скорее, вообще нельзя судить.

Убивать – нехорошо. В этом согласны и судья, и подсудимый, и общественное мнение, но из этого ничего не следует, кроме отрывка патологической речи.

Возьмем недавний случай, когда Специальная межправославная комиссия по подготовке Восьмого Вселенского Собора рассматривала вопрос о толерантности к содомитам. Председатель Комиссии – православный митрополит – предложил решить его в том смысле, что «образ жизни содомитов мы осуждаем, но осуждаем от имени Вселенского Собора и какое-либо общественное или уголовное их преследование».

В либеральном обществе грех не может иметь никаких последствий в общественном, криминальном или Церковном смысле.

Новый человек

Разные моральные своды формируют разные типы людей.

Христианство — это вера человека, чья душа находится в порядке, причем этот порядок объективен, создан Самим Богом и поддерживается действием Божией благодати. Это действительно новый человек без кавычек, который подобен Отцу Небесному.

В идеологиях человек понимается чрезвычайно усеченно, его природа искажена грехом, который воспринимается как норма, а разум его обезглавлен.

Гностические добродетели не укоренены в Боге. Они порождены сиюминутными обстоятельствами, конкретной ситуацией в обществе, но зато заповеди оказываются доступны для исполнения человеку не осененному благодатью, в отличие от Божественных заповедей, которые помогает исполнять Сам Бог.

Все вместе взятое оставляет только один путь “спасения” – революцию, как самопреображение старого человека в “нового человека“: сознательного и активного борца за коммунизм, всесторонне развитого человека, свободного от пороков и пережитков старого общества, если позволено будет еще раз обратиться к Моральному кодексу строителя коммунизма.

Здесь возникает самая существенная проблема, с которой сталкивается политический гностицизм: человек должен измениться, но меняться ему не нужно. Если советский человек – это готовый в нравственном смысле христианин, в чем ему каяться, от чего спасаться?

Политический гностицизм видит спасение человека в его равенстве самому себе. Человек спасается сам и в этой сверхчеловеческой самодеятельности ему служит материалом для спасения и добро и зло.

Так, например, для о. Сергия (Рыбко) рок, – это ступенька в нашем пути к Богу, что равносильно исповеданию веры в то, что зло может вести к добру.

Благодать и Христианская вера не открывают перед человеком путь к Богообщению любыми средствами, а только Божественными и благодатными.

Мысль о том, что через зло и недостаток можно придти к какому-то благу и совершенству, есть гностическое извращение Христианства, против которого писал Апостол Павел: Не делать ли нам зло, чтобы вышло добро, как некоторые злословят нас и говорят, будто мы так учим? Праведен суд на таковых (Рим. 3:8).

Зло и несовершенство могут «вести к Богу», только если человек полностью погружен во «вторую реальность», то есть в мир, создаваемый человеческим воображением. Этот мир есть театр, цирк, обман, демоническое притворство, энергично выдающее себя за мир истинный.

Роман Вершилло

Источники

Бурлацкий Федор. Судьба дала мне шанс. Беседа главного редактора журнала “Российский адвокат” Р. А. Звягельского с известным политологом, ученым и писателем Ф. М. Бурлацким // Российский адвокат. 2007. № 5

Нарочницкая Наталья. «Россию спасает лишь инерция добра» // Аргументы и факты. 18.01.2006

Нарочницкая: «Следующим этапом будет атака на христианство» // Русская линия. http://rusk.ru/newsdata.php?idar=151361 11.02.2006

Рысин Игорь. О советском кино и одной недавней статье // Антимодернизм.ру. https://antimodern.ru/soviet-cinema/ 29.04.2015

Селенская Людмила. О советском кино и современном православии // Православие.Ru. http://www.pravoslavie.ru/put/69276.htm 2014

Соловьев Владимир. Об упадке средневекового миросозерцания // Вопросы философии и психологии, 1901 № 56

Тихомиров Лев. Альтруизм и христианская любовь // Христианство и политика. Москва; Калуга: ГУП “Облиздат”; ТОО “Алир”, 2002 доступно по адресу https://antimodern.ru/altruizm-i-hristianskaya-lyubov/

Тростников Виктор. «Кодекс коммуниста» – это искаженное Евангелие // Аргументы и факты 29.04.2005

Amery Carl. Capitulation. The lesson of German Catholicism. N.Y.: Herder And Herder, 1967

Langbein Hermann. Im Namen des deutschen Volkes. Vienna: Europa Verl., 1964

Voegelin Eric. Hitler and the Germans. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1999

Материал Светские добродетели впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Главный вывод, который мы сделали из наблюдения над “Лжерелигией как политикой“, состоял в том, что вне Христианства и внутри него уже существует антицерковь.

Личности людей в нее входящих составляют “тайну беззакония” и на это наш анализ не претендует. Однако исследования в области старой и новой, языческой и “гностической” политической теологии подвели нас к мысли, что в лжецеркви сливаются воедино религия, которая занимает место политики, и политика, играющая роль религии.

В предыдущей статье из цикла “Религия и политика” на примере богословского модернизма мы говорили в основном об одной стороне этого процесса: о посюсторонней политической религии. Теперь же пришло время рассказать о религиозной политике, то есть о такой, которая одушевляется гностическими идеологиями.

Что такое религиозная политика

Гностическая политика – а таковой является вся современная политика — опирается в теории и практике на божественное в тварном мире, в коллективной деятельности человека как таковой, и в этом смысле может быть названа с равным основанием как политической религией, так и религиозной политикой.

Исходя из этого основного наблюдения, легко установить, почему массовые идеологии: либерализм, марксизм, фашизм, национализм, сциентизм, даже с внешней своей стороны становятся похожи на религию.

Параллели между религией и идеологиями проводились неоднократно с разным успехом или, по большей части, с неуспехом. Сравнение религии с политикой при всей очевидности сходства будет неизбежно ущербным, если утрачена память об указанном нами основном противоречии между посюсторонней политикой и неотмирной религией Христианства: политика является способом поклонения божественному в тварном мире.

Мы так же перечислим сходства между религией и гностической политикой, но будем помнить, что это вопросы, на которые идеологии дают взаимоисключающие ответы, средства, которые служат для достижения диаметрально различных целей.

Религиозная структура гностической политики может быть иерархически обрисована следующим образом:

• Центр бытия, посюсторонний “бог” (realissimum).
• Лжецерковь, коллективное самотождественное “тело” (corpus mysticum)
• Посюстороннее спасение:
  • “вторая реальность”, “новый мир”, пародия на Царствие Небесное;
  • миф возрождения, миф “нового человека”.
• Гностическое созерцание.
• Светская мистика.
• Политические ритуалы.
• Светское священство.
• Светские добродетели.

Отметим для себя структурный параллелизм, где каждому предмету сверхъестественного Откровения соответствует мирской аналог, на что мы будем обращать внимание в ходе наших рассуждений.

Посюсторонний “бог”

Новое массовое общество, которое возникает на рубеже XV – XVI вв., сплачивается за счет одушевляющего его посюстороннего религиозного чувства, когда центром переживаний становится “средоточие бытия” (человечество, нация, кровь, класс, природа и т. д.). Такое средоточие жизни и бытия требует от человека веры, надежды и любви и предлагает себя в качестве объекта для гностического созерцания.

Посюсторонний “бог”, стоящий в центре гностического режима, является предметом и продуктом специфической политики, то есть возникает через сплачивание людей в коллектив и служит тому же сплачиванию как конечной цели.

Лжецерковь

Коллектив гностиков, лжецерковь, создающая посюстороннего “бога” и организующаяся вокруг него, является замкнутым на себе космосом, новой полнотой, в которой отсутствует главное и центральное для человеческого существования – предстояние пред Богом.

В самом деле, марксистская, либеральная, фашистская политика достигает одной главной цели: невиданной прежде в истории спайки человечества для достижения мирских целей. Человечество становится буквально как один человек, и при том такой, который не взирает с верой, надеждой и любовью на Отца Небесного, а обращен сам на себя и за счет этого обращения становится все более и более монолитным.

Нашим наблюдениям вроде бы противоречит тот факт, что существовали и существуют режимы, которые стремятся установить Христианство в качестве гражданской посюсторонней религии. По словам блж. Августина:

Таково свойство земного града — чтить Бога или богов, чтобы с помощью их властвовать в победе и в земном мире.

Как может быть сверхъестественная религия установлена в качестве посюсторонней? Это выглядит парадоксом, который однако имеет своим разрешением другой, еще более нелепый “парадокс”. Он состоит в том, что само Христианство становится посюсторонней религией для тех, в чьих душах произошло обмирщение неотмирной, сверхъестественной веры во Христа. Именно так происходит превращение Христианской Церкви в политический коллектив гностиков: через соединение мистической политики и обмирщенной религии.

Иначе говоря, смешению подвержена не любая политика, а только гностическая, и смешивается она не с собственно Христианством, а с его безрелигиозной подделкой. Это было заметно и на примере движения “литургического обновления”, о котором мы говорили в предшествующей статье. То же самое мы наблюдаем и в классическом для национал-социализма сочинении Альфреда Розенберга “Миф XX века”, где он сочетает “миф крови” с модернистским лжехристианством Адольфа Гарнака, Мейстера Экхарта.

Но существует ли такой самотождественный политический коллектив на самом деле, или он только пригрезился гностическим революционерам? Изучение истории гностических режимов и их идеологических оснований показывает, что такая спайка, когда все становятся как один человек, принадлежит не первой, а “второй реальности“, является утопией, то есть светской пародией на Царствие Небесное.

Такая укорененность в утопии не только не мешает возникновению коллективного сверхчеловека как символу всесилия массового человека, но и служит необходимым для этого условием.

Маленький человек, воображающий себя клеточкой в теле коллективного сверхчеловека, оказывается в одном лице главою и телом лжецеркви, одновременно “Спасителем” и “спасенным”.

Посюстороннее спасение

В мире гностических идеологий человек спасает себя сам, и в его замкнутую вселенную не проникает ничто постороннее. В его мире не случается ничего нового, а случается только закономерное. Так происходит оттого, что все события оказываются объяснимы через самотождество, которое служит символом самоспасения и лжеощущения автономной личности.

Таков соблазн гностической, то есть по-своему религиозной политики: она дает человеку ощущение безопасности, защищает его от непредвиденного, и тем самым дает ему объяснение событий. Гностическая политика защищает человека от власти Творца над ним, или, если память о Личном Боге, о Христе полностью утрачена, хранит его от ужаса абсолютной действительности.

Политическая религия – например, упомянутый “миф XX века” – не обещает своим адептам спасение в христианском смысле, а дарует исключительно равенство самому себе, позволяет арийцу стать тем, кем он есть.

Розенберг мечтает о германском нордическом возрождении:

Это мечта, достойная изучения и жизни. И это испытание, и эта жизнь уже есть отражение предчувствуемой вечности, таинственной миссии на этом свете, предначертанной нам, чтобы мы стали тем, что мы есть.

Такого рода тавтологические обещания проходят сквозь все сочинение идеолога:

Этот старо-новый миф приводит в движение и обогащает уже миллионы человеческих душ. Сегодня тысячью языками он говорит, что мы не “кончились в 1800 году”, а с возросшим сознанием и взволнованной волей впервые хотим стать самими собой как целый народ: “единый с самим собой“, чего добивался Мейстер Экхарт.

В книге Розенберга едва ли не чаще, чем в сочинениях о. Александра Шмемана, мы сталкиваемся с “самосознанием”, “самоопределением”, “самореализацией”, “саморазвитием” и “самоощущением”.

Аналогичную самоспасительную роль в марксизме-ленинизме играет революционная тактика, которая объясняет требованиями подготовки к захвату или удержания власти любые преступления, предательство, противоречие идеологов самим себе.

Демократия, не забудем и о ней как примере гностической религиозности, уже у Ж.-Ж. Руссо становится развлечением, доставляемым себе массовым человеком, а массовая культура – его самосозерцанием:

Что же будет служить предметом (новых республиканских) зрелищ? Что на них будут показывать? Ничего, если хотите. Поставьте посреди площади шест, увитый цветами, соберите вокруг него народ, и у вас будет праздник. Сделайте еще лучше: выведите зрителей в зрелище; превратите их самих в актеров; пусть каждый видит и любит себя в других, для того, чтобы все соединялись крепче.

Политическая религия самоспасения оказывается меньше, чем просто политика, поскольку обещает спасаемому не установление порядка в обществе и в душе, а всего лишь самотождество. С другой стороны, такая политика есть нечто больше, чем религия, которая так или иначе неотделима от догматизма.

Гностическая политика может всё, потому что принципы, которыми она руководствуется, служат лишь пропагандистскими мотивировками освобождения от всяких принципов или, по меньшей мере, от принципов истинных.

В своей деятельности по самоспасению коллективный “Спаситель” (народ, класс, масса) руководствуется посюсторонними откровениями, и в частности, гностическими мечтами о природе человека, о “новом человеке”, о возможности беспрепятственного прогресса к миру и преуспеянию во всем мире и т. д.

Данная политика – решение реальных проблем не в реальном мире, а в мире мечты – проводится с железной последовательностью, и любые отступления от утопизма караются всей мощью современного государства.

Политики-гностики, такие, как Ленин, Гитлер или Мартин Лютер Кинг, предлагают действовать в мире реальном так, как будто он является вымышленным. В вымышленном же мире героически-механистически разрешаются любые проблемы, мучающие мир реальный, как это видно на примере ленинского “Государства и революции” или гитлеровского “Майн кампф”.

То же наблюдение относится и к либеральным государственным деятелям типа Горбачева или Обамы, а также к нашим церковным революционерам, которые мыслят преобразовывать – подумать только! – саму Церковь Христову, хотя они даже не знают, где она находится и как ее можно было бы найти (см. замечательный в своем роде отчет протоиерея Павла Великанова о том, при помощи каких манипуляций было проведено обсуждение документа о Евхаристии).

Демоническая закрытость

“Самодеятельность”, и она же “самореализация” и т. п., не только символизирует посюстороннее “спасение”, но и указывает на демоническую замкнутость идеолога.

За всесилие и покой в вымышленной реальности приходится платить, и платить очень дорого. Гностические политические системы отрицают в теории и преграждают практически своим последователям путь к Богу. Главным государственным преступлением становится открытость души перед Богом, устремление души к Богу.

Благодатная открытость души пред Богом необходимо проявляется в том, что Божественное Откровение предстает как система последовательных догматических истин, выражающих многоразличную премудрость Божию. Так же и миропорядок, совершенным образом созданный и устрояемый Богом, начинает познаваться человеком в ясных и раздельных понятиях.

Эти пути познания должны быть принудительно закрыты, поскольку препятствуют гностикам созерцать их самотождество и идти путем самоспасения. Созерцание Богооткровенных истин запрещается гностическими политическими системами как “схоластика”, а исследование истин миропорядка — как “метафизика”.

Душа гностика оказывается закрытой для Божественного порядка. Для посюстороннего “спасителя” становится недоступна и в эстетическом смысле отвратительна вся ранее доступная область различения истины от лжи, добра от зла.

Богословские и метафизические истины бледнеют и стыдливо уходят на второй план по сравнению с сияющим мифом Нового времени о прогрессе как неизбежном и постоянном возрождении человека.

При этом нас, наверно, не должно удивлять, что демоническая закрытость души под именем “свободы” объявляется главной гностической добродетелью:

Свобода души сама по себе является ценностью, церковные ценности означают только нечто, относящееся к лежащим вне их моментам, будь это Бог, душа или “творение”. Благородство отдельной ориентированной на себя души является, следовательно, самой высшей ценностью; ей одной человек должен служить. Мы, сегодняшние, назовем это самым глубоким корнем идеи чести, которая одновременно является идеей в себе, то есть без какого-либо отношения к другой ценности. Идею свободы нельзя представить в отрыве от чести, а идею чести – в отрыве от свободы. Душа творит добро сама без какого-либо отношения к Богу, учит Экхарт, отделяя ее от всего, насколько это вообще можно выразить словами. При этом мастер Экхарт выступает не как восторженный мечтатель, а как творец новой религии, нашей религии, освобожденной от чуждой сущности, которая пришла к нам через Сирию, Египет и Рим (Альфред Розенберг).

Миф возрождения

Переселение из области Христианства в мир мечты воспринимается через религиозную символику “нового человека“, “нового мира”, “новой эры”.

Взамен благодатного рождения в жизнь вечную идеологии выдвигают актуальную политическую задачу «сотворения новой человеческой природы». Миф о посюстороннем безблагодатном преображении является еще одной антихристианской пародией, на этот раз на благодатное возрождение в крещенской купели.

Миф «возрождения» конкурирует с Христианским спасением и по существу своему несовместим с ним. Как писал один из вождей неоязыческой и пронацистской «Немецкой веры» Эрнст Бергманн:

Народ, который хочет обновиться, не может сделать это с помощью идеи спасения, а должен, скорее, осознать это обновление как растущее из психологического центра его собственной народной религии.

“Новый человек” возникает только после смерти (самоубийства) “старого” человека, созданного по Богу в Таинствах (Еф. 4:24). В нем ничего не остается от твари, от раба Божия. “Новый человек” абсолютно свободен, то есть владычествует над самим собой.

Гностическое созерцание

Самоспасение выступает не просто как практическая деятельность, но также и как гнозис, то есть способ познания через смешение, а не различение понятий.

Политическая религиозность — это вовсе не беспочвенность и отсутствие воззрений, а даже напротив: нечто более твердое и основательное в мирском смысле, нежели вера в Богооткровенные истины Христианства.

Перед нами не приземленное рассуждение о преходящих вещах, а именно созерцание, и, как кажется гностику, созерцание весьма возвышенное, доходящее до границ вселенной, которая, впрочем, так и остается наполненной лишь вещами тленными. Имманентизация касается даже эсхатологии, так что общество и его история наполняется смыслом, который Христианство отвергало.

Гностическое созерцание закрывает все окна, ведущие за пределы этого мира. Все места заняты и вместо каждого из предметов Божественного Откровения, каждого догмата и каждой заповеди прочно встроен его мирской аналог.

Здесь мы находим и веру человека в самого себя, веру в свою абсолютную свободу, и гностическое созерцание самого себя и всего творения, и псевдомистическое возрождение и служение самому себе. И самое главное – мы обнаруживаем гностический центр: надличностное самосознание и самонаблюдение, которое совершается через принадлежность к гностическому коллективу. Это коллективное самосознание – главный предмет гордости и превосходства гнозиса над Христианством.

В этом гностическом созерцании есть своя ощутимая сила и, в частности, большим соблазном для многих является то, что такие позитивистские режимы как марксизм и нацизм указывали на реальные проблемы, хотя и решали их через созерцание особого рода.

Гностик погружен в созерцание бед этого мира и тайну человеческого существования. На постороннего зрителя, если он страдает доверчивостью, это производит впечатление честности и глубины. Но при этом некоторые фрагменты реальности ускользают от внимания гностика, в том числе самые важные.

Механика этого соблазна и обмана заложена в самой природе того, что мы называем “гностицизмом” на протяжении нашего цикла статей.

Гностицизм борется с миром, но борется как через отрицание, так в не меньшей мере через приятие мира. Это в чем-то похоже на извращенное учение Церкви о добре и зле.

Если мы возьмем к примеру марксизм, то он верно указывает на бедственное положение современного человека, но ставит неверный диагноз: “отчуждение человека от средств производства” и предписывает неверное лечение: “пролетарскую революцию”.

Либерализм, как “империя добра”, борется за свободу, равенство и братство всех людей, но либерал не видит, что люди уже свободны в высшем смысле слова и что свобода либеральная вообще недостижима. Результатом такой борьбы за свободу будет чистое разрушение.

Гностические движения указывают на действительные проблемы, но неверно их понимают, поскольку относят к своему миру идей, то есть “второй реальности”. Гностики предлагают решать реальные проблемы в выдуманном мире, но сами действуют в мире реальном, что и приводит к неслыханным катастрофам, войнам и репрессиям.

Такие средства решения проблем могут быть со всеми основаниями названы магическими, и к их числу мы отнесем как государственное и общественное насилие, так и моральное осуждение, массовые акции протеста и поддержки, борьбу за мир, за свободу и т. п.

Светская мистика

Для внимательного наблюдателя не ускользнет мистический смысл, которым гностики наделяют свою политическую деятельность. Это сделать тем более легко, что идеологи чаще всего откровенно говорят о мистицизме, видя в нем трансполитическое или сверхполитическое средство для победы в борьбе за власть.

Обратимся к признанию основателя революционно-консервативно-католической организации “Аксьон Франсез” Шарля Морраса (1868-1952), который с гордостью заявлял, что он пришел к политике, как к религии. То же самое оказывается верным и в обратном смысле: атеист Моррас считал своей целью не только возрождение Франции, но и поддержку католицизма, а следовательно пришел к религии, как к политике.

Французский гностик-идеолог нач. XX в. Шарль Пеги оперировал понятиями “республиканская мистика” и “светская святость”:

Вы недооцениваете то, что существовала республиканская мистика, а забыть ее и недооценить — не означает, что ее не было вовсе. Люди умирали за свободу точно так же, как умирали за веру. Современные выборы вам кажутся смехотворной формальностью, насквозь фальшивой, со всех сторон подтасованной. И вы имеете право так говорить. Но были люди и несть им числа, герои, мученики, я бы даже сказал святые, — а когда я говорю святые, я знаю, о чем говорю, — были люди и несть им числа, они жили героически, свято, страдали и умирали, целый народ жил ради того, чтобы последний из дураков имел сегодня право выполнить такую подтасованную формальность.

Из слов Пеги следует, что демократия должна верить сама в себя и в свои ценности, даже если они являются ложными. Мысль сама по себе несложная и даже очевидная для гностика, но она очевидным образом относится к совсем другой области, чем традиционное государственное строительство и управление.

В гностических режимах созерцание и почитание посюстороннего “центра бытия” проникнуто очевидной и общественно санкционированной фальшью. Такой же фальшью, заметим на полях, проникнуто и отношение модернистов к Писанию и Преданию.

“Искусственный оптимизм” Пеги и его концепция республиканской мистики очень пригодились Бенито Муссолини с его религиозным пониманием социализма, а затем – фашизма.

Равным образом, если не сильнее, повлияла на Муссолини, а вслед за ним на Гитлера и западные демократии, концепция политического “мифа”, одним из первых разработанная синдикалистом Жоржем Сорелем. В своих “Размышлениях о насилии” (1908 г.) Сорель говорит о пользе мифа для социальной мобилизации:

Построения будущего, не определенного во времени, могут производить большой эффект и почти не иметь недостатков: это бывает с мифами, в которых выражаются наиболее мощные склонности народа, партии или класса — склонности, предстающие уму с настойчивостью инстинктов во всех обстоятельствах жизни и придающие впечатление полной обоснованности надеждам на ближайшее действие, которые обеспечивают преобразование воли.

Сорель — один из тех мыслителей, которые говорят открыто о том, что все остальные политики только подразумевают. С такой же наивностью сербский режиссер Эмир Кустурица защищал в 2008 г. сербское Косово, именуя его “косовским мифом”:

Где же те, кто высмеивает косовский миф, предпочитая ему голливудский?.. Народы мира имеют свою мифологию, а сербы принадлежат к косовской.

Спустя четыре года Кустурица возвращается к той же мысли:

Косовский миф это то, что придает вес и существо не только народу в Косово и Метохии, но и во всей Сербии.

Легко было бы указать Сорелю, что ложь может мобилизовать, но это не имеет значения до тех пор, пока это ложь. Столь же просто было бы поправить Кустурицу, что Косово не миф и поэтому история Сербии не может конкурировать со “второй реальностью” Голливуда, не может ни победить либеральный миф, ни проиграть ему.

В неопровержимости мифа скрывается как его сила, так и слабость, поскольку миф совершенно не касается ни истин веры, ни истин разума. Как по-прежнему откровенно объясняет Сорель:

Миф невозможно опровергнуть, так как он по сути тождествен убеждениям данной группы, является выражением этих убеждений на языке движения, а значит, неразложим на части, которые можно было бы использовать в плане исторических описаний.

Ритуал

Политические мифы художественно выражаются в пропаганде, массовой культуре, которые непрерывно порождают светские ритуалы в собственном смысле.

Светские мистические ритуалы скорее мало информативны, они не слишком, а иногда вовсе не насыщены идеологией. Это относится даже к таким режимам как национал-социализм или марксизм-ленинизм, которые, как известно, государственно поддерживали чисто развлекательную продукцию.

Несмотря на это ритуалы, как и вообще массовая культура, играют огромную роль в структуре посюсторонней религии. Недостаточно установить посюсторонний “центр бытия”, как предмет новой религии. Нужно, чтобы человек не вспоминал о Боге, о подлинной сути бытия, и это забвение обеспечивает развлекающий массы светский ритуал.

Историк Владимир Булдаков описывает массовые действа Февральской революции 1917 г. в России:

После Февраля на улицы городов выплеснулась волна самых разнообразных манифестаций. Это обычно для любой революции, хотя в России по тогдашним погодным условиям (необычно суровая зима) ситуация приобрела “масленичный” характер. Февральская революция в ту пору менее всего напоминала “кровавый карнавал”. На Невский выходили женщины, требуя уравнения в правах во имя демократии, подростки с лозунгами “Детский социализм!” (лишнее подтверждение тому, что с идеалом социализма связывалось государственно-опекунское начало), решившие “перевоспитаться” уголовники, наконец, многочисленные “инородцы” в экзотических одеяниях – это более всего умиляло “чистую” столичную публику. В Москве 3 марта был “сплошной карнавал, красный променад, праздник веселья неистощимого и восторга”. Все это было в алых тонах: нет человека, который не нацепил бы себе красного банта. 12 марта известный дрессировщик В. Дуров не только “возил по улицам куклы Распутина и Протопопова”, но и “водил слона”, причем на слоне была “алая попона с золотой вышитой надписью: “В борьбе обретешь ты право свое”! (По-видимому, это была не шутка, а форма агитации).

Булдаков продолжает:

Однако, наиболее поразительным и показательным массовым действом стали похороны жертв революции на Марсовом поле, состоявшиеся позднее – 23 марта. Сопровождавшая их едва ли не миллионная демонстрация прошла на редкость организованно. Погода была плохой, порывы ветра рвали красные, изредка черные (анархистские) плакаты из рук демонстрантов, но люди часами ждали очереди на манифестирование своей готовности поддержать революцию. Преобладали лозунги “Безумству храбрых поем мы славу”, “Поклянемся быть достойными тех, кто пал за свободу”. Разумеется, все это было на фоне здравиц в честь демократической республики. “Ходынкой” на сей раз и не пахло: хоронили своих, а не толпой устремлялись соприкоснуться с самодержавной властью…

Особого внимания заслуживает технология погребения, разработанная особой “похоронной комиссией”. Первоначальный замысел захоронения на Дворцовой площади, как знак предостережения грядущим правителям, был отвергнут. Возобладала не идея возмездия в форме вечного предупреждения, а искупительной народной жертвы во имя будущего. Но изумлял сам по себе обряд захоронения. В четыре могилы с помощью особых приспособлений были опущены останки 184 человек. Кое-кто из них остался неопознанным, но непререкаемо “удостоившимся”. Стандартные красные гробы укладывались в геометрически четком порядке, нумеровались, засыпались песком, все это тщательно утрамбовывалось. Погибшие как бы впечатывались неотпетыми в неосвященную землю.

В поисках других примеров светских ритуалов мы обратимся к национал-социализму, для которого момент мистического возрождения немецкой нации наступил во время Пивного путча 9 ноября 1923 г.

В неудавшейся попытке нацистов захватить власть при перестрелке с полицией в Мюнхене погибли 16 боевиков. Это и стало в национал-социалистической мифологии началом “новой эры”, освященной человеческими жертвами. Говоря словами поэта-нациста Герберта Беме, Земля умерла вместе с вами, с вашей славой началась наша жизнь.

Вокруг этого довольно жалкого события был построен развернутый ритуал, в центре которого был, конечно, сам Гитлер, в одиночестве медитирующий над гробами штурмовиков.

Светское священство

Для совершения светских “священнодействий” естественно требуются специально призванные светские духовные лица. Роль такого светского священника может играть фюрер, свора идеологов или же, как в республиканских торжествах Руссо, сама толпа.

Это тем более выглядит логично, что в гностическом сознании мир устроен совсем не так, как на самом деле.

Мир — это бесконечная окружность, замкнутая сама в себе, где бесконечность является лишь символом того, что есть только один мир и из этого мира некуда бежать. В центре этой космической арены стоит человек, который совершает свое ироническое священнодействие, “освящая” пространство и время. Сам космос, гностическая “полнота” в лице человека и в единстве с ним приносит себя в жертву самому себе, как частице Божества. Для такого мировосприятия мысль о пародийных по сути своей светских священнодействиях не является чем-то удивительным.

Никто лучше не выразил это религиозно-политическое ощущение, чем о. Александр Шмеман, определенно сомкнувший реформированное православное богослужение с массовыми гностическими ритуалами.

В гностическом учении о. Шмемана, человек – священник не по благодати, а по природе, и естественная царственность человека находит свое исполнение в священстве, а его естественное священство делает его царем творения.

В этом же учении человек объявляется священнодействователем одного всеобъемлющего космического Таинства, материей которого является «весь мир». Протоиерей Александр Шмеман пишет буквально следующее:

По происхождению и по призванию место человека в мире и в природе есть как бы место священника, он стоит в центре мира и своим знанием Бога Творца и Бога Любви объединяет весь мир в себе. Он принимает мир от Бога и посвящает и отдает в жертве хвалы мир Богу, и, наполняя мир этой хвалой и благодарностью, он преображает жизнь мира, делая всю ее общением с Богом. Можно сказать, что весь мир был создан как материя или вещество одного всеобъемлющего космического Таинства, совершить которое призван человек.

Итак, человек, как светский космический священник, совершает самоспасительное “космическое таинство”. Из этой головокружительной концепции следует тот приземленно-возвышенный вывод, что любая деятельность человека, в том числе политическая, является в прямом смысле слова богослужением:

Во Христе сама природа человека восстанавливает свое царственное священство, и, таким образом, каждое человеческое призвание, каждая человеческая жизнь могут быть истинно “священническими”.

Собственно к этому и сводилась политическая революция Нового времени, поскольку, по словам исследовательницы герметизма Франсес Йейтс:

Человек изменился, и он уже не только благочестиво созерцает чудеса Божия творения, не только поклоняется Богу высшему творения, но он становится человеком-деятелем, человеком стремящимся использовать силы Божественного и естественного порядка.

_____________________________

“Самодеятельность”, “самореализация”, “самосознание” служат мощным стимулом к безудержному и бесформенному творчеству или разрушению в мире сем.

Эта деятельность, впрочем, относится скорее к светским добродетелям, которые были указаны нами как последний пункт в иерархии ценностей гностической политики. Учитывая важность и актуальность вопроса о светских добродетелях в их противоречии с христианскими заповедями, мы рассмотрим его в отдельной статье.

Роман Вершилло

Статья в формате rtf

Предыдущие статьи цикла

Церковная реформа и революционная утопия

Гностическая эпидемия в России и Церкви

Гностические болезни: путь к исцелению

О политической философии и политической теологии

Политическая теология украинского нацизма

Лжерелигия как политика

Великие идеи века

Богословский модернизм в идеологии Нового времени

Источники

Августин блж. О Граде Божием // Творения. Часть 5. К., 1907

Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М.: РОССПЭН, 1997

Вагнер Рихард. Парсифаль. Драма-мистерия в 3 актах. М.: П. Юргенсон, 1914

Великанов Павел о. Есть ли успех у богословской дискуссии в интернете? // Православие и мир. https://www.pravmir.ru/protoierey-pavel-velikanov-est-li-uspeh-u-bogoslovskoy-diskussii-v-internete/ 10.05.2015

Кустурица Эмир. Где же эти крысы ? Выступление на митинге протеста перед Домом Народной скупщины в Белграде, 21 февраля 2008 года // Српска.ру. http://www.srpska.ru/article.php?nid=7510 23.02.2008

Кустурица на открытии фестиваля в Лепосавиче // Международное радио Сербии. 30.10.2012

Нольте Эрнст. Фашизм в его эпохе. Аксьон Франсэз. Итальянский фашизм. Национал-социализм. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2001

Пеги Шарль. Наша юность. Мистерия о милосердии Жанны Д’Арк. СПб.: Наука, 2001

Розенберг Альфред. Миф XX века. Оценка духовно-интеллектуальной борьбы фигур нашего времени. Таллинн: Shildex, 1998

Сорель Жорж Размышления о насилии. М.: Фаланстер, 2013

Тьерсо Жюльен. Празднества и песни Французской революции. Петроград: Парус, 1917

Шмеман Александр о. Водою и Духом: О Таинстве Крещения. М.: Паломник, 2001

Шмеман Александр о. Проповеди и беседы. М.: Паломникъ, 2003

Gentile Emilio. The struggle for modernity. Nationalism, futurism, and fascism. Westport, Conn: Praeger Publishers; Praeger, 2003

Griffin Roger, Feldman Matthew. A fascist century. Basingstoke, England, N. Y.: Palgrave Macmillan, 2008

Maier Hans, ed. Totalitarianism and political religions. L.; N. Y.: Routledge, 2004

Poewe Karla O. New religions and the Nazis. N. Y.: Routledge, 2006

Poewe Karla O., Hexham Irving. Scientific neo-paganism and the extreme right then and today: From Ludendorff‘s Gotterkenntnis to Sigrid Hunke’s Europas Eigene religion // Journal of Contemporary Religion. 1999. № 14 (3)

Voegelin Eric. World-Empire and the unity of mankind // Published Essays, 1953–1965. The collected works. V. 11. Columbia, Missouri: University of Missouri Press, 2000

Yates Frances Amelia. Giordano Bruno and the Hermetic Tradition. L.: Routledge and Kegan Paul, 1964

Материал Политика как религия самоспасения впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Отступление от Бога становится зримым и ощутимым для того, кто с полным сознанием наблюдает за бесстрашными поисками иного «бога» единородными себе людьми. Такова разворачивающаяся и сейчас на Украине духовная драма народа, ищущего единомыслия и мира, а обнаруживающего лишь пепелища и трупы.

Как мы предположили в предыдущей статье, созидаемая человечеством лжецерковь имеет политическое измерение. Новая украинская секулярная религия ищет своего частного националистического единомыслия и стремится к миру через войну с Россией. Эта политическая сторона Отступления как нельзя более ясно обнаружилась в «богословии Майдана», с религиозной стороны обслуживающем так называемую «революцию достоинства», то есть добровольного падения и унижения человека.

Богословие Майдана – образец политической теологии

Один из основных идеологов секулярного «богословия» – о. Кирилл (Говорун) – связывает «революцию достоинства» с политической теологией, как мы выяснили, антихристианской в своем существе.

По горячим следам, в декабре 2013 г., о. Кирилл (Говорун) так описывал политическую теологию в статье «Богословие Майдана»:

В Европе нацизм и Холокост заставил церкви коренным образом переоценить свои отношения с государством и обществом. Родилась даже отдельная отрасль богословия – политическая теология как реакция в основном на немецкий тоталитаризм и Вторую мировую войну.

Затем автор переходит к соображениям о религиозно-политической роли Майдана, который призван, как нацизм и Холокост, породить политическую теологию. Ирония, заложенная в этой мысли, от Говоруна, естественно, ускользает.

О. Кирилл (Говорун) обнаруживает для себя родственность христианских и светских ценностей и упований и тем самым признается в том, что он атеист, а не христианин.

Какие же ценности он обнаруживает на Майдане? Альтруизм, готовность к самопожертвованию, взаимопомощи, избрание быть слабым, несмотря на свою численность.

Перечисленные “ценности” являются секуляризованными христианскими добродетелями, из которых изъято все религиозное содержание.

Говорун также отмечает пробудившиеся на Майдане почти эсхатологические надежды на восстановление достоинства, которое Бог заложил в человеческую природу.

Надежды на политическое преображение мира представляют собой кощунственную пародию на ожидание христианами Второго Пришествия Христа.

Как будто этого недостаточно, Говорун выражается и еще яснее, когда он объявляет ценности Майдана надцерковными или, прямо скажем, надрелигиозными:

Майдан в своей ценностной составляющей значительно перерос и украинские церкви – все без исключения. Которые до Майдана и отчасти во время Майдана оставались преимущественно в двумерных отношениях церковь-государство, хотя какие-то держались за эти отношения больше, а какие-то – меньше. Лишь в последние дни Майдана украинские церкви начали подтягиваться до того уровня нравственного сознания и ответственности, которые продемонстрировал Майдан.

Совершенно верно. Для гностика политическая реальность — это мистическое всё, абсолютно законченная и непроницаемая для всего потустороннего вселенная, универсум, внутри которого Христианство и «церкви» являются лишь подчиненными, частными случаями общечеловеческого единства:

Сейчас для украинских церквей появилась возможность вырасти до уровня общества, которое быстро растет на основе тех ценностей, которые должны были бы демонстрировать церкви. Время менять свои отношения с властью. Время налаживать отношения с людьми. И учиться у них ценить и отстаивать достоинство, порядочность, человечность.

Поучительна и непрестанная отсылка Говоруна к «ценностям», поскольку позволяет ему говорить якобы о религии как о светском, научно верифицируемом предмете. При этом от религии остаются всего лишь разные соображения по разным поводам, которые бытуют в украинских «церквах». Зато скромно умалчивается тот факт, что из всех «церквей» одна только Христианская Церковь никаких объективированных частных «ценностей» не исповедует, а исповедует истины и требует исполнения заповедей.

В общем можно сказать, что тезисы “богословия Майдана” выражены Говоруном безо всякой оглядки на приличия, которые в нашем «восточном» обществе не позволяют священнослужителю публично признаваться в своем неверии.

С другой стороны, переосмысливание Говоруном себя в качестве представителя «секулярного богословия» не требует от него никаких усилий, поскольку таковыми «богословами без Бога» являются все модернисты.

Речь Говоруна невнятная и лживая, но не потому, что он что-либо скрывает. Наш автор без остатка погружен внутрь текучей революционной реальности и всюду ведет речь об «украинском обществе», не делая того необходимого уточнения, что это общество имеет своей основой единство крови, поскольку кроме мифа о едином происхождении и судьбе у Украины нет иного основания (здесь можно вспомнить нацистское «единство крови и судьбы» Blut- und Schicksalsgemeinschaft).

В следующем выступлении «Засади політичної теології в українському контексті» (сентябрь 2014 г.) Говорун возвращается к своему представлению о политической теологии, сочиняя для развлечения студентов Киево-Могилянской академии сказку про ариан-монархистов:

Аріанство… передбачало, що Син Божий не є справжнім Богом, але лише найдосконалішим творінням Отця. Але це вчення мало й очевидний політичний підтекст. Через монархію Бога Отця аріанство імпліцитно сакралізувало монархію римських імператорів та легітимізувало її для Церкви, яка після трьох століть гонінь щойно вступила в союз з імперією.

Если перевести на русский наукообразно звучащее слово “имплицитно”, оно будет значить, что Говорун не может объяснить «как» и «почему» могло произойти такое смехотворное перенесение монархии в богословие.

Корені “політичної теології” сягають часів античності, – продолжает автор. – Власне, Августина (блж. Августина Иппонийского.- Р. В.) можна вважати батьком західної середньовічної політичної теології. Він вплинув на формування основних політичних парадигм та засад політичної філософії середньовіччя і початку сучасності. Його думку розвивали такі видатні мислителі минулого як Фома Аквінський, Жан Кальвін, Барух Спіноза та інші.

Выходит, что у политической теологии есть внушительная христианская история и ее основателем является сам блж. Августин. А как обстоят дела сегодня?

“Політична теологія” у сучасному сенсі – як академічна дисципліна, що досліджує зони перетину метафізичного і політичного і пов’язана як з власне теологією, так і з політичною філософією, – виникла у двадцятому столітті у міжвоєнний період. Її засновником вважається Карл Шмітт, який у 1922 році надрукував ессе, що називалося Politische Theologie.

В перечислении политических теологов нашлось место не только Шмитту, но и Эриху Фогелену:

Систематично це явище (секулярную религию. – Р. В.) досліджував Ерік Фьоґелін – німецький політичний філософ, який емігрував до Сполучених Штатів Америки. В 1939-му році (на самом деле в 1938. – Р. В.) він надрукував книгу Die politischen Religionen, а вже після війни здійснив масштабне дослідження, яке втілилося у восьми томах “Історії політичних ідей” та п’яти томах “Порядку та історії”.

В отличие от перечисленных им авторов Говорун совершенно не смущается тем, что он критикует одну политическую религию с точки зрения иной политической религии, а не с независимой позиции философа или вообще сознающего ума.

Политическая философия критически изучает и разоблачает все политические теологии, в том числе даже те, к которым в гностическом самоослеплении причисляем сами себя. Говорун делает то, что невозможно для мыслящего человека: осуждает секулярную религию, обосновывая это отвержение исключительно тем, что сам он лично и случайно привержен другой столь же антихристианской секулярной религии.

Говорун одобряет первый и второй Майданы за смешение в них религиозного и секулярного, то есть судит с точки зрения языческой толпы:

Ще одне важливе завдання політичної теології в Україні – це осмислення з релігійної точки зору процесу формування громадянського суспільства… Обидва Майдани були не лише громадськими чи політичними явищами, але й явищами релігійними. Особливо цим відрізнявся Майдан 2013-2014 років, який висловлював себе через релігійні символи та апелював до етичних аксіом в чітких релігійних термінах.

“Коммунизм це квазірелігія”

Говорун видит задачу политической теологии в том, чтобы разоблачать идеологию коммунизма как квазирелигию, а под коммунизмом он предлагает понимать просто всё враждебное мифу «украинства»:

Завдання української політичної теології у світлі Голодомору та інших масових трагедій, які тривають навіть коли ми знаходимося зараз в цій залі, полягає у засудженні та викорененні тоталітарної квазі-релігійної ідеології комунізму.

В чем же состоит различие между коммунизмом и украинством? Разница оказывается чисто словесная: коммунизм це квазірелігія, а Майдан – явище громадьско-политично-религийное. Почему не наоборот?

Не наоборот потому, что перед нами не мысль и не речь, а бессовестное политическое обнажение человека, скрывающегося от Лица Божия в толпе громадян. Мы не найдем у Говоруна даже начатков самосознания, поскольку для модерниста (атеиста) оно, действительно, не нужно. В частности, он не замечает, что его ссылка на блж. Августина не работает, поскольку Блаженный категорически отвергал политическую теологию:

Я показал, полагаю, достаточно ясно, что и гражданская и театральная теология принадлежат одинаково к теологии гражданской (политической). А так как обе они одинаково мерзки, нелепы, непристойны и ложны, – то благочестивым людям не след ожидать вечной жизни ни от той, ни от другой.

Вот какое «основание» положил блж. Августин для политической теологии, которая и по сей день, как мы видим на примере «богословия Майдана», все так же несовместима с Христианством.

Эрих Фогелен, как мы неоднократно отмечали, считал политические религии свидетельством духовной болезни, утраты связи с Логосом, а Шмитт, даже несмотря на свое ослепление нацизмом, трезво оценивал и ясно описывал демоническую одержимость, царящую в политической жизни.

Человек по своей природе является злым, и поэтому нуждается во власти над ним, рассуждал Шмитт. Власть же возникает только через объединение одних людей («друзей») против других («врагов»). Иначе говоря, Шмитт в отличие от Говоруна описывал реальную ситуацию, а не гностическую мечту.

Политическая теология Шмитта, даже если мы ее так назовем, совершенно не похожа на либеральную размазню, предлагаемую сегодня украинскими националистами. Говорун совершенно не видит гностических антихристианских сил, которые действуют в украинской политике, а погружает читателя в сон именно с той целью, чтобы он не различал подлинных мотивов войны против России.

Там, где блж. Августин и другие разоблачают политические религии, Говорун, напротив, сам участвует в создании новой секулярной религии в ее единственно возможном смысле: как замену Христианству. Политическая теология о. Кирилла (Говоруна) – это просто гностическая политика, слегка завуалированная христианскими терминами, а никак не критика гностической политики.

Подлинное слияние с неподлинной реальностью

В то же время мы должны отметить и нечто достоверное в «богословии Майдана».

В политической религии самое настоящее, самое подлинное – это и есть политическая борьба, а не реальность духа, обращенного к Богу. Переживание событий «революции достоинства», переживание человеком своего «украинства» – это мистический процесс, подлинное слияние с неподлинно сущей реальностью. Это жизненное националистическое единство, единство самосознающей толпы.

Анализируя секулярную религию Майдана, следует также помнить, что ее созидатели имеют некоторое представление о реальности духа, о личном предстоянии пред Богом, Судией и Промыслителем.

За пару десятков лет пребывания в Русской Церкви Говорун волей-неволей каким-то косвенным образом узнал что-то о Христианстве. И то, что он узнал, ему не понравилось и нравится со временем все меньше. Он отвергает реальность духа за то, что она угрожает воображаемому им миропорядку. «Вторая реальность» борется против Первой реальности с помощью лжи и обмана, а наконец и оружия.

Говорун и другие деятели автокефальной партии в УПЦ не могут позволить разорвать связь с единственным веруемым ими «основанием бытия»: человеческими (конкретно украинскими) обычаями и установлениями. В этом ведь и состоит язычество: в веровании в то, что прежде явились народы и государства, а затем уже ими были установлены божеские вещи.

В политической деятельности автокефальной партии УПЦ само Христианское богослужение приобретает мирской смысл, доставляя светское мистическое переживание «принадлежности к целому» и помогая выйти за пределы личной ограниченности.

Отсюда такое настоятельное требование украинского языка в богослужении, выдвигаемое русскоязычным сайтом «Киевская Русь», органом политической теологии украинского национализма, а попутно и литургической реформы. Если бы речь шла о Бого-служении в прямом смысле, то украинизация не имела бы никакого значения, но религия – ничто, а человеческие вещи – всё.

Политическая теология Говоруна непосредственно основывается на мифе об абсолютно свободном человеке:

Церква є школою, яка вчить своїх членів розвивати стосунки з Богом і ближнім на основі свободи, а не примусу. В цьому, зокрема, була радикальна відмінність вчення Христа від релігійності римського середовища, яке передбачало регулювання державою всіх аспектів публічного і приватного життя громадянина. Хоча на практиці історичні церкви не завжди дотримувалися цієї норми, але це не відміняє нормативності свободи в житті християнина. Християнство, яке слідує заповітам Христа, навчає людей позбуватися патерналізму і брати на себе відповідальність за власне життя і за суспільство. Це робить Церкву корисною у вирішенні проблеми патерналізму, і саме такий внесок у розбудову громадянського суспільства можуть робити українські церкви.

Церква через політичну теологію може допомагати суспільству лікувати не лише причини, але й симптоми суспільно-політичних хвороб.

Согласно Говоруну, свобода способна избавить человека от патернализма, чтó было бы весьма удивительно, будь эта свобода всего лишь понятием, но данная свобода есть также и действующая в обществе сила. Такая свобода способна избавить не только от причин, но и от всех симптомов сознательной человеческой жизни.

Политическая теология, и в особенности верующая в миф об абсолютной свободе человека, погружает человека в замкнутый таинственный мир, где только человек и может абсолютно властвовать. Как писал Федор Сологуб:

Я — бог таинственного мира,
Весь мир в одних моих мечтах.

Таков безошибочный симптом духовной смерти гностика: демоническая закрытость новорожденного homo clausus. Эрих Фогелен описывал это состояние:

Обожествление (divinization) секулярной иерархии, посюсторонняя замкнутость такого порядка и одновременное его обезглавливание через Богоубийство: всё это требует исполнения многих предварительных условий. Замкнутость общества обусловлена прежде всего тем, что общество переживается как сущность с центром существования внутри себя. Естественным корнем, из которого произрастает отдельное, посюстороннее, сакрально-политическое примитивное сообщество, всегда является генеалогия (кровное родство.- Р. В.).

В самом деле, миф об «украинстве» является мифом религиозно-политическим, то есть антикультурным и антинациональным. В этом качестве он бытует по ту сторону исторической реальности и все, что способно удержать такое сообщество в состоянии демонической замкнутости, это миф крови.

Говорун сочиняет свой отдельный от Христианства религиозный миф, а скорее религиозно окрашенную сказку:

Власне, страждання українського народу у двадцятому столітті можна інтерпретувати як жертви, принесені двом молохам політичної релігії: комунізму та нацизму. Політична релігія нацизму давно деконструйована та засуджена як найнебезпечніша єресь двадцятого століття. Черга за комуністичною релігією, якій Україна до цього часу приносить жертви – тепер знову людські.

Что это значит? Каким молохам принесены жертвы? Зачем двум высокотехнологичным и позитивистски настроенным «молохам» были нужны жертвы, и были ли они приняты ими и что из этого вышло?

Ведь никакие не «молохи», а сам страдающий украинством автор интерпретуе реальные кровавые исторические события как «жертву», которая в таком случае не только непонятно кому принесена, но непонятно даже, в чем состояла.

Из данного фольклорного выступления Говоруна следует только то, что украинский народ это и есть секулярная и расово чистая (artblütig) «церковь», которая приносит умилостивительные жертвы за весь мир, что примерно соответствует польскому мифу Товианьского.

Романтический культ страдания позволяет новой лжецеркви преодолеть противоречие между временным и вечным (духовным), тогда как Церковь Христа, напротив, строго отличает священное от секулярного, вечное от временного и невидимое – от видимого и ощутимого.

Теология новой посюсторонней церкви позволяет так смять и слепить священное и политическое, духовное и телесное, что этим достигается и полная самозамкнутость, и полная слепота членов этой лжецеркви.

Единственным ориентиром в полной тьме оказывается «империя зла», секулярный аналог царства антихриста, с которым лжецерковь борется, духовными и политическими средствами без разбора.

Зверь ищет себе плоть для воплощения

Ложный миф украинства в головах его адептов безусловно главенствует над порядком истинным, и именно по этой причине требование автокефалии является не просто каноническим, а глубоко светски-религиозным: новая церковь Майдана не может быть частью Русской Церкви!

При этом забывается, что у лжецеркви нет иных инструментов для своего воплощения в мире кроме выборов, рады, уличных беспорядков, «коктейлей Молотова», ракет «Точка-У» и прочих сакрально-политических средств преображения действительности.

Зверь – новое светски-религиозное тело – ищет себе плоть для воплощения. Кровавые жертвы только здесь и обретают свой смысл, поскольку, что ни говори, а апокалиптический новый порядок только и может быть выстроен из крови, слез и бед человечества.

Там, где было если не богословие, то по крайней мере размышление о смысле человеческого существования, отныне преподается в качестве богословия своего рода политическая кулинария, где массы служат лишь веществом для производства алхимического варева.

Не забудем упомянуть и еще один признак демонической замкнутости идеолога с говорящей фамилией.

О. Кирилл (Говорун) претендует на научность своего изложения и его фольклорный символизм неотвратимо тяготеет к тому, чтобы принять наукообразную форму. Это переодевание в тогу профессора носит вполне наивный характер и нужно лишь для решения проблем с имиджем и заработком.

Уже в самой первой статье Говоруна про “богословие Майдана” сам Майдан играл подчиненную роль, поскольку редуцировался до уровня личных задач Говоруна. В самом деле, Майдан хотя и не перевернул весь мир, но все-таки был крупным историческим событием. Для Говоруна же результат Майдана должен выразиться всего лишь в разработке им, Говоруном, новой лично для него научной дисциплины: политической теологии.

Перед нами баловство, за которое полагается давать по нашкодившим рукам, но не забудем, что такого рода развлечения входят в программу политической теологии, где слипаются воедино религия, массовая культура и политика.

Говорун и сам не стесняется сказать, хотя на мове и для своей аудитории, что заботится более всего о словах и, в частности, о названии облюбованной им дисциплины:

Для позначення специфічно українського профілю політичної теології, яка мала б розвивати Могилянка, я би використав словосполучення “публічна екклезіологія”. По-перше, чому “публічна”, а не “політична”? В Україні свого часу набуло розповсюдження явище, назване “політичним Православ’ям”. Воно було засуджене на соборі єпископів Української Православної Церкви в грудні 2007 року з наступним формулюванням: “Ми також засуджуємо так зване «політичне православ’я», яке передбачає внесення в церковну огорожу політичних гасел, оскільки це не відповідає духу Христової проповіді”. 2007-го року представники “політичного православ’я” ходили під хоругвами по вулиці Грушевського. Зараз деякі з них воюють в “Руській Православній Армії” на Донбасі. Саме тому було б правильно уникати будь-яких асоціацій з “політичним православ’ям”, та й взагалі політичною боротьбою партій. “Публічний” характер української політичної теології містив би в собі конотації Майдану у формуванні громадянського суспільства, алюзії на зміну парадигми церковно-державних стосунків від зацикленості на політичному житті до співпраці із суспільством у відновленні соціальної етики.

По-друге, чому саме екклезіологія, а не просто теологія? Екклезіологія – це наука про Церкву. Церква має вимір як власне метафізичний, так і соціальний. У своєму людському вимірі вона зазнає на собі тих самих впливів, які зазнають будь-які соціальні групи. Оскільки ці впливи не абстрактні, а конкретні, то у точці дотику метафізичного та політичного більш коректно говорити про екклезіологію, а не просто теологію. Політична чи публічна теологія є екклезіальною за визначенням, оскільки здійснюється через Церкву.

То есть жителям Донбасса и не щирым украинцам следует запретить политическое богословие, а себе — богословам из комичной «Киево-Могилянской академии» – разрешить. А чтобы это не выглядело особенно неприлично, полезно назвать политическое богословие иным именем. Вот и вся работа мысли, вот и все размышление над судьбами человечества…

Итак, что же такое «богословие Майдана», публічна екклезіологія, или как ее там звать? Это политическая теология, религиозно обслуживающая режим украинских националистов, и за счет этого не связанная с истинным Богом и с истинным добром и злом.

В этой политической религии националистическое государство, имеющее миф крови своим единственным основанием, переосмысливает себя в качестве либерального и космополитического, то есть просто надевает другую словесную одежду и на этом основании требует к себе другого отношения, считает себя не агрессором, а вековечным страдальцем.

Такова либерально-националистическая претензия на универсализм мечты. Таков империализм больного духа, бесстрашно поклоняющегося «богу» иному.

Роман Вершилло

Источники

Вершилло Роман. Богословие Майдана. Дождемся ли разгона? //Антимодернизм.ру. https://antimodern.ru/maidana/ 07/03/2015.

Кирилл (Говорун) о. Богословие Майдана // Киевская Русь. http://www.kiev-orthodox.org/site/churchlife/4975/ 12.12.2013

Кирилл (Говорун) о. Засади політичної теології в українському контексті. Відкрита лекція на початку навчального року в Києво-Могилянській Академії, 2 вересня 2014 р. // Релігія в Україні. http://www.religion.in.ua/main/bogoslovya/26782-zasadi-politichnoyi-teologiyi-v-ukrayinskomu-konteksti.html 06.09.2014

Кирилл (Говорун) о. Церковь и идеология: разделения и редукции // Релігія в Україні. http://www.religion.in.ua/main/bogoslovya/28078-cerkov-i-ideologiya-razdeleniya-i-redukcii.html 26.01.2015

Кирилл (Говорун) о. Церковь и идеология: разделения и редукции. Часть II // Релігія в Україні. http://www.religion.in.ua/main/bogoslovya/28080-cerkov-i-ideologiya-razdeleniya-i-redukcii-chast-ii.html 26.01.2015

Побеждай зло добром / Перемагай зло добром. Обращение священнослужителей // Киевская Русь. http://www.kiev-orthodox.org/site/events/4963/ 10.12.2013

Michael Robert, Doerr Karin. Nazi-Deutsch/Nazi-German. An English lexicon of the language of the Third Reich. Westport, Conn: Greenwood Press, 2002

Schmitt Carl. Political theology. Four chapters on the concept of sovereignty. Cambridge, Mass: MIT Press, 1985

Voegelin Eric. The political religions // Modernity without restraint. The collected works. V. 5. Columbia, Mo, London: Columbia University Press, 2000

Материал Политическая теология украинского нацизма впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Описываемый нами уход человечества от Бога происходит в выдуманном, а не в реальном мире, потому что Господь владычествует над миром независимо от заблуждений человека. От Бога некуда бежать, и поэтому такую важную роль в понимании Отступления от Бога играет понятие “второй реальности”, “утопии”.

Гностические революционеры укоренены в утопии, которая является их подлинным духовным отечеством. Это означает, что революционеры живут и действуют под своего рода анестезией, становятся нечувствительными к безумию, которое они мыслят и творят.

Мы уяснили себе, что сознательные разрушители Церкви и государства отличаются от бессознательных соучастников революции иммунитетом к истине, так что на них не действуют слова истины и здравого смысла.

Наконец, мы повели речь об ответах, которые должен дать пред Богом христианин, ставший свидетелем революции в обществе и в Церкви. Мы выяснили, что эти ответы весьма болезненны прежде всего для самого христианина, и таким образом мы подошли к сути современных затруднений.

Апостасия состоит не в том, что людям вдруг стала непонятна речь о Боге, речь об истине, речь о бытии, и даже не в том, что в наше время человечество стало более глупым и подлым, чем было в предыдущие тысячелетия.

Читатель может счесть наши утверждения сарказмом, но мы признаём существенный рост образованности (специфической) и расцвет средств массовой информации и коммуникации, в том числе православных. Невозможно отрицать огромный рост тиражей Библии, успехи православной миссии в США, странах Азии и Африки. В самой России мы готовы отметить невиданную в истории свободу Православной Церкви. Следует согласиться и с тем, что в мире происходит общее смягчение нравов, несмотря на продолжающиеся чудовищные преступления.

Если посмотреть на мир с этой стороны, то всё обстоит как нельзя лучше для христианской проповеди, и расцвет Христианства то ли уже наступил, то ли ожидает нас в самое короткое время.

Мы живем в такой момент, когда всё вокруг христианина становится неожиданно намного лучше и в то же время бесконечно хуже, чем в предыдущие эпохи: античности, Средневековья, дореволюционной царской России. И это означает только одно: всё в мире пришло в революционное движение.

Некоторые выводы из этой ненормальной ситуации мы для себя уже сделали. В частности, мы указали, что христианин, говорящий сегодня о Боге в Церкви или в обществе, сталкивается с непониманием, и виновата в этом непонимании отнюдь не «устаревшая» форма проповеди.

Не услышано оказывается и честное научно-богословское исследование и опровержение модернизма. Мы не можем более рассматривать модернистов в качестве христианских или же еретических богословов, которые по необъяснимым причинам заблуждаются в более или менее важных вопросах вероучения. Модернизм – это вовсе не богословие, это не слово Боге, а слово о человеке, и у возникновения таких значительных публичных персон, как митр. Антоний Сурожский, профессор Осипов или о. Александр Шмеман, есть свои светские общественно-исторические причины, которые остаются не вскрытыми.

В противостоянии атеистической революции в Церкви и обществе не приходится говорить и об административных мерах, о “силовом решении”, которого либо нет, либо оно бессильно для исправления положения вещей.

Не действует оздоравливающе также и публичное выражение нравственного негодования по поводу нечестия. Возмущение кощунственными действиями модернистов и гнев на них совершенно правильны и неизбежны для христианина. Ошибка начинает вкрадываться тогда, когда за нашим гневом на злые дела и ложные слова мы перестаем видеть суть зла, не разоблачаем безбожную суть модернизма, и тем самым его еще более укрепляем. Заявлять о себе и своих воззрениях скорее вредно, если при этом мы не говорим о сути явлений.

Борьба с модернизмом не может заключаться в громком и внушительном крике еще и потому, что жизнь христианина происходит не в театре, а перед Лицем Божиим, и нам не нужно заботиться о том, чтобы кто-либо увидел то, какие мы православные. Бог видит и наши сердечные воздыхания, как видел Он мучения праведной души Лота (2 Петр. 2:7-8).

В условиях революционного беспорядка недостаточно “занимать консервативные позиции”, быть известным “консервативным пастырем” или “консервативным публицистом”. Ведь это означает лишь то, что в Церкви наряду со сплоченной группой священнослужителей-модернистов возникло сообщество ортодоксальных пастырей. Такое положение было бы нетерпимо, даже будь оно устойчивым, но это разделение лишь предвещает скорый окончательный переворот.

Между истиной и ложью нет ничего среднего, и уравнение в священном сосуде – в Церкви – происходит по самой нижней, а не по средней точке. Нечестие нетерпимо, поскольку истина, примиряющаяся с существованием нечестия в Церкви, сама перестает быть истиной и добро, дружески расположенное в отношении к злу, не будет добром (св. Иоанн Дамаскин).

Может показаться, что мы слишком строги к антимодернистским усилиям, загоняем себя и других в безвыходное и безнадежное положение. Однако борьба между Церковью и апостатами идет всерьез, а не в вымышленном пространстве. Наши неумелые действия или оттенок нечестности в них действуют противнику на руку, и неудача Церкви оборачивается победой модернизма.

Мы не можем признать нормальным для Церкви такое положение, которое привычно для мира погибающих: всё плохо, и в то же время всё очень хорошо.

Почему так происходит – вопрос, который со своей стороны изучает политическая философия и мистифицирует политическая теология. Их мы и сопоставим.

Политическая философия

Политическая философия, как видно из названия, является разновидностью философии и исследует человека, и лишь во вторую очередь – политические интересы и силы. Размышления о политике, профессиональные или обыденные, это не род практической деятельности, а прежде всего и по преимуществу – самопознание, исследование человеком самого себя.

Христианин должен жить сознательно, то есть сознавать, что он – тварь, и сознавать, пред Кем он предстоит в каждое мгновение своей жизни. Исследовать себя должен любой, а это уже и есть самое настоящее любомудрие, мысль о смерти.

Под влиянием разных факторов – прежде всего иррационализма и культа практики – эта истина о политике как самопознании человека подвергается забвению систематически и на принципиальной основе. Не свободны от такого недостатка и правые христианские мыслители и историософы, не говоря уже о чистых гностиках типа Александра Дугина, для которых забвение о себе самом – один из столпов мировоззрения.

Политический, экономический, культурный аналитик, дилетант он или профессионал, рядовой участник событий, который принимает свое политическое решение, является политическим философом в зародыше. В частности, это означает, что он рассуждает не только о вещах мирских и преходящих, но и о первых, основных вопросах. Каких именно, указать не трудно.

В жизнь людей, сотворенных Богом по Своему образу и подобию, вторгся грех и исказил ее. Как говорит праведный Иов: В городе люди стонут, и душа убиваемых вопит, и Бог не воспрещает того. Есть из них враги света, не знают путей его и не ходят по стезям его. С рассветом встает убийца, умерщвляет бедного и нищего, а ночью бывает вором… А Бог дает ему все для безопасности, и он на то опирается, и очи Его видят пути их, потому что Господь присутствует в истории как Судия и Промыслитель (Иов 24:12-23).

На эти вопросы о справедливом устройстве мироздания каждый человек дает ответ даже и в своей обыденной жизни. Тем более это происходит в области теории, где политическая философия исследует беспорядок души, как он отражается в беспорядке общественном, и напротив: изучает порядок души, как он отражается в порядке общества.

Тем самым политическая философия делает одно важное дело: она позволяет увидеть, что истины, которыми руководствуется конкретное человеческое общество, могут находиться в противоречии с Истиной всеобщей и вечной.

Аристотель

Хотя сегодня в это уже трудно поверить, но политика не является разнуздыванием демонической “воли к власти”, свободной конкуренцией мнений или иррациональной игрой политических сил.

Уже Сократом и его школой было осознано, что человеку нужна не просто жизнь, а жизнь благая. Отсюда следовал тот важный вывод, что государство появляется лишь тогда, когда образуется общение между семьями и родами ради благой жизни, в целях совершенного и самодовлеющего существования. Государственное общение, – продолжает Аристотель, – так нужно думать — существует ради прекрасной деятельности, а не просто ради совместного жительства.

Политические вещи (res politica), как верно отмечал философ Лео Штраусс, по самой своей природе доступны для одобрения и осуждения, выбора и отвержения, похвалы и обвинения. Эти вещи не являются нейтральными, а напротив – властно требуют от человека послушания, верности, решения и суждения. Мы никогда не поймем политические вещи в их существе, если будем игнорировать их прямые или подразумевающиеся претензии на то, чтобы о них судили в терминах справедливости и Блага. Следовательно, заключает Штраусс, политическая философия стремится истинно познать природу политических вещей и определить то, каким должен быть правильный и благой политический порядок.

Если сказать кратко, политическая философия стремится заменить мнение о природе вещей политических — знанием этой природы.

Политическая философия античности видела образец благого общественного порядка в греческом полисе, который, однако, к моменту появления этой философии находился в кризисе. Полис погибал на глазах у философов и никакое”общение ради благой жизни” уже не существовало. Платону и Аристотелю приходилось бороться против самого хода истории, отвечать на вопросы, которые уже не имели практического значения. Тем самым, их положение было очень похоже на наше.

Еще более сближает наше время с эпохой античного кризиса вопрос об отношении к религии. Античные философы понимали, что нравственное Благо, к Которому следует стремиться человеку и обществу, есть Бог. Античная политическая философия считала своим долгом определить свое отношение к языческим культам, господствовавшим в полисе.

И здесь нас ожидает довольно неприятный сюрприз. Если исключить Сократа, осужденного за отказ поклоняться богам полиса, философы его школы, столь возвышенно учившие о Божественном Благе, относились к языческим культам в основном примирительно, и именно потому, что общественный культ имел для них подчиненное и несамостоятельное значение по сравнению с познанием Высшего Блага.

Говоря словами св. Иоанна Дамаскина, этими мудрецами жестоко владело нечестие, и это нечестие выражалось в том, что они видели в языческих культах отблески и символы вечного Блага, наделяя идеальным смыслом языческое безумие.

Политическая теология

Как и политическая философия, политическая теология возникает в эпоху античности.

Если политическая философия исследует порядок в мире, в душе и в обществе, то ее антипод – «политическая теология» – делает то же самое, но с другим результатом. Если философы отличали истинное Благо от благ неистинных, преходящих, то суть политической теологии состоит в их принципиальном и сознательном смешении.

Там, где – по крайней мере в душе философа – был порядок установленный Творцом, возникает порядок посюсторонний, в котором смешано истинное и ложное, благое и дурное. Этот «порядок» политическая теология поддерживает, пытается увидеть в нем смысл и внушить это смысл обществу.

Переходя к современности, можно увидеть, что политическая теология гораздо лучше, нежели политическая философия, приспособлена к гностической политике, которая в идеологиях Нового времени служит тотальной заменой подлинной человеческой жизни. Гностическая политика, а вместе с ней и политическая теология, дает все ответы на вопросы о смысле происходящего, охватывает собой все стороны жизни и отталкивает в небытие все неполитическое и прежде всего – предстояние человека пред Богом.

Блаженный Августин

Зияющее противоречие между языческой политической теологией и Христианством не ускользнуло от внимания блж. Августина (354-430 гг.), который может считаться первым создателем системы христианской политической философии.

По изложению блж. Августина, в языческих обществах “политическая” или “гражданская теология” существовала в связи с двумя другими частями языческого учения о богах: “философской” или “физической теологией” и “теологией театра”.

Святой отец ссылается на книгу Марка Теренция Варрона (116-27 гг. до Р. Х.) “Человеческие и божественные древности”:

По словам Варрона, есть три рода теологии, то есть теории, дающей объяснение о богах, из которых один называется мифическим, другой физическим, третий гражданским: что такое эти три рода теологии? Тот род теологии, который у Варрона поставлен первым, по-латыни мы назвали бы сказочным; но будем называть его баснословным, так как мифическим назван он от басен: греческое слово mythos значит басня. Второй пусть называется естественным, согласно обычному словоупотреблению. Третий, наконец, сам Варрон называет по-латыни гражданским. “Мифическим, – говорит затем Варрон, – называется тот род, который преимущественно в употреблении у поэтов; физический – у философов; гражданский – у народов. В том роде, который я назвал первым, многое измышлено противное достоинству и природе бессмертных”.

Варрон придает особое значение гражданской теологии:

Третий род должны знать и ведать граждане, а особенно жрецы в гражданских обществах. В нем говорится о том, каких богов надлежит почитать публично, какие совершать каждому из них обряды и жертвоприношения… Первая теология приспособлена по преимуществу к театру, вторая – к миру, третья – к обществу гражданскому.

Блж. Августин в свою очередь делает упор на критике политической теологии, как центральной для устройства языческого общества, потому что в ней смыкаются философская и поэтическая теологии:

Желание отделить естественный [род теологии] от гражданского чем иным назвать, как не выражением признания, что и сам гражданский ложен? В самом деле, если он естественен, то что же в нем заслуживает порицания, за что бы исключить его? С другой стороны, если так называемая теология гражданская – теология не естественная, то в чем ее заслуга, за что бы принимать ее? Вот где настоящая причина, почему Варрон писал о человеческих вещах прежде, а о божественных после: она в том, что в вещах божественных он имел дело не с природой, а с установлениями человеческими.

Здесь блж. Августин указывает то, что отличает Христианство от языческих философии и теологии:

Варрон сам сознается, что о человеческих вещах он написал прежде, а о божественных после потому, что прежде явились государства, а затем уже ими были установлены божеские вещи. Между тем истинная религия установлена не земным каким-либо государством, но сама созидает небесный град. Ее внушает и ей учит своих истинных почитателей истинный Бог, Податель вечной жизни.

Итак, Варрон, по собственному его сознанию, прежде написал о человеческих, а затем о божественных вещах потому, что божественные вещи установлены людьми.

Блж. Августин описывает государственно-религиозный строй древнего язычества таким образом:

Люди мниморазумные и мудрые [языческие правители и законодатели] позаботились обманывать народ в религии, и тем самым не только чтить демонов, но и подражать им, преисполненным величайшей страстью обманывать. Ибо как демоны могут обладать только теми, кого прельщают обманом, так точно и люди-правители – конечно, не справедливые, а подобные демонам – то, что знали за ложное, выдавали народу от лица религии за истинное, связывая его через это как бы более тесным гражданским союзом, чтобы подобно демонам повелевать покорными. А какой слабый и неученый человек мог устоять против совместнодействовавших лжецов, правителей государства и демонов?

Итак, мы видим, что, по объяснению блж. Августина, истинное Благо главенствует над государством и первенствует во всех делах. Отсюда ни в христианском, ни в языческом. ни в антихристианском государстве не может возникнуть такое положение, что мудрец (христианин) будет вынужден примиряться с общественным нечестием, неверием или иноверием, сохраняя любовь к Благу только в душе.

Блж. Августин делает свой вывод относительно политической теологии:

Я показал, полагаю, достаточно ясно, что и гражданская и театральная теология принадлежат одинаково к теологии гражданской. А так как обе они одинаково мерзки, нелепы, непристойны и ложны, – то благочестивым людям не след ожидать вечной жизни ни от той, ни от другой.

Гностическая политика в Новое время

В массовых обществах XIX-XXI вв., возникших на месте разрушенных христианских государств, по образцу древнего язычества возрождается способ властвовать людьми посредством обмана, и обмана религиозного в своем существе.

Религиозная суть современной политики состоит в общественном утверждении религии коллективного самоспасения, возникающей в Новое время.

Идеологии (марксизм, фашизм, либерализм) играют в этой новой религии роль политической теологии, богословский модернизм занимает место философской теологии, а массовая культура – теологии театра.

Таким образом, возникает полная аналогия с древним язычеством, причем политика становится официальным и общеобязательным гражданским культом. Модернизм (философская теология) объясняет общественной элите, как дело обстоит «на самом деле»: то есть учит неверию или сомнению в истинах Христианства. Наконец, массовая культура (теология театра) внедряет идеи самотождества и самоспасения в души людей через зрелища, которые очевидно носят культовый светский характер.

Хотя внутри единой религии роли разных “теологий” оказываются разграничены, но по существу они перетекают одна в другую и заменяют друг друга. Так, философская теология современного общества – это атеизм и модернизм. С другой стороны, либерализм – это также религиозная позиция современного государства.

Можно отметить и все более плотное совпадение политической теология либерализма с теологией театра, то есть массовой культурой. Впрочем, для язычества это отмечал уже блж. Августин, когда говорил, что “гражданская и театральная теология принадлежат одинаково к теологии гражданской”.

Все эти виды теологии, как и объединяющая их религия самоспасения, одинаково мерзки, нелепы, непристойны и ложны. От них не следует ожидать вечной жизни, а приходится ожидать лишь порабощения греху и лжи, демонического погружения человека внутрь абсолютно замкнутой земной жизни.

Описанное положение не могло не вызвать ответ со стороны представителей политической философии, из числа которых мы укажем Эриха Фогелена, которого мы часто упоминали и раньше, Лео Штраусса, а также Карла Шмитта. Их труды рисуют картину современного мира, больного духовными болезнями.

Перед тем как кратко изложить воззрения этих мыслителей на политическую теологию, мы должны указать, что анализ, предлагаемый этими мыслителями, сам не свободен от гностических и иных заблуждений. Поэтому мы будем действовать с разбором, чтобы не почерпнуть яда вместо лекарства, и не воспользуемся дурно хорошим, по слову св. Иоанна Дамаскина о сочинениях античных философов.

Эрих Фогелен

Erich Hermann Wilhelm Vögelin (1901-1985) — американский философ немецкого происхождения. Область интересов: политическая философия. В 1928 г. окончил Венский университет. После ряда сочинений против нацизма был вынужден бежать из Австрии в Швейцарию и в США.

Преподавал в Луизианском университете, в Мюнхенском университете Людвига-Максимилиана. Основал в Мюнхене Институт политических исследований (Institut für Politische Wissenschaft). С 1969 г. работал в Гуверовском институте войны, революции и мира при Стенфордском университете.

Основные труды: Die politischen Religionen (1938); The New Science of Politics (1952); Order and History (1956-1985); Hitler and the Germans (1964); Anamnesis: Zur Theorie der Geschichte und Politik (1966); From Enlightenment to Revolution (1975).

Если изложить кратко ход мысли Фогелена, то уже в позднем Средневековье в разного рода еретических течениях, а во всю силу – в эпоху Нового времени, обнаружилось стремление христиан имманентизировать свою веру, теснее слить ее с мирозданием, нежели это позволяет сделать Христианство.

С победой Христианства, – излагает Фогелен, – ощущение безопасности в языческом “мире полном богов” было утрачено вместе с самими богами. Мир был расколдован от языческого морока, и отныне связь с Богом, трансцендентным миру, ограничивается тончайшей связью осуществления ожидаемого и уверенности в невидимом, то есть веры, как она описывается в Евр. 11:1. Сама невидимость и невещественность этой ткани оказывается слишком тяжким грузом для человека, который страстно жаждет ощутимых достижений в мире видимом.

Человек начинает переносить свои упования с Бога-Истины на мир, созданный Богом, и в этом отношении также истинный, а к тому же еще и ощутимый. Поначалу это происходит почти незаметно, поскольку имманентизируется не все христианское мировоззрение, а только его определенные части, как в учении о “Третьем завете” Иоахима Флорского. Затем больше и больше, пока от Христианства не остается одна лишь религиозная образность, до краев наполненная мирским содержанием. Среди таких образов Фогелен отмечает иерархию, религиозные ордена, вселенскую и поместную церковь, царство Бога и царство диавола, нового человека и апокалипсис: все это становится посюсторонними символами борьбы человечества с самим собой за свое самоспасение.

Теперь – примерно с эпохи Реформации – человечество более не взирает с верой, надеждой и любовью на мир потусторонний, на Отца Небесного. Оно обращено на себя. Неудивительно, что главным достижением нового порядка является невиданно тесная спайка человеческого материала для достижения мирских целей.

Согласно Фогелену, новое массовое общество сплачивается за счет одушевляющего его посюстороннего религиозного чувства. Центром религиозных переживаний может быть человечество, народ, класс, раса или государство, но в любом случае посюсторонний “центр бытия” заслоняет собой Бога и неизбежно выражается в отступлении от Бога.

Новый порядок обезглавливает сам себя, «убивая Бога». Общество становится замкнутым в себе космосом, новой полнотой, в которой отсутствует главное и центральное для человеческого существования – предстояние пред Богом.

Порядок обезглавлен и Бог устранен. В национал-социализме, анализу которого Фогелен уделил немало сил, человек настолько связан с нацией, что может обратиться к Богу только через нацию. Результатом является устранение Бога, которое происходит не только в национал-социализме, но, например, и в либеральной демократии, поскольку демократия это тоже “всё”, самозамкнутая посюсторонняя община, совершенно отделенная от Бога.

Для религий, которые обнаруживают божественное в тварном мире, Фогелен предложил наименование «посюсторонних религий» (innerweltliche Religionen).

Такое общество становится непроницаемым для слова истины, поскольку отныне само общество тоталитарно или толерантно решает, какие мнения и учения оно поддерживает с единственной целью – еще большего укрепления своего единства.

Демоническая закрытость новых обществ выражается не только в отделении от Бога, но и в иммунитете к аргументам противников. Сомнению нет места, поскольку даже крупица разума способна перевернуть всю пирамиду секулярной религии.

Лео Штраусс

Leo Strauss (1899-1973) – германо-американский философ, специалист по античной и средневековой философии.

В 1917 г. окончил гимназию Филиппа I Гессенского в Марбурге. В 1921 г. окончил Гамбургский университет. Докторская диссертация “Проблемы познания в философии Ф. Г. Якоби” (1921 г.) написана под руководством Эрнста Кассирера. Штраусс прослушал также курсы во Фрайбурге и Марбурге, в том числе у Эдмунда Гуссерля и Мартина Хайдеггера.

В те же годы Штраусс становится активистом сионистского движения. В 1937 г. переезжает из Европы в США и начинает преподавать в Новой школе (Нью-Йорк) на факультете политических наук. С 1949 г. он занимает пост профессора политических наук в Чикагском университете.

Относительно Штраусса следует указать, что он создал свою философскую школу, известную в наши дни под именем “неоконсерватизма”. К его ученикам можно отнести Алана Блума, Гарри Джаффу, Сьюзан Зонтаг, Пола Вулфовица, Ричарда Рорти.

Основные труды: On Tyranny: An Interpretation of Xenophon’s Hiero (1948); Persecution and the Art of Writing (1952); What Is Political Philosophy? and Other Studies (1959); Liberalism Ancient and Modern (1968).

В своем сборнике статей «Преследование и искусство письменной речи» Штраусс разбирает утверждение Готхольда Лессинга о том, что у всех древних философов есть одно – эзотерическое и другое – экзотерическое учение. Лессинг, сам будучи атеистом, подразумевал, что все истинные философы были атеистами, но учили о Боге и душе из соображений общественной и своей личной пользы. Из этого вывода следует признание особого места религии в новом либеральном обществе, поскольку религию можно использовать для завоевания и удержания власти, но при этом лично ее не исповедовать.

Выше мы отмечали, что некоторые основания у этого взгляда были. Всю свою работу Штраусс посвящает опровержению этого тезиса Лессинга, показывая, что Лессинг прав, когда говорит о философах в иудаистской и магометанской среде, но в корне не прав относительно философов античности и христианского средневековья.

В античности атеист мог быть разоблачен методами философского анализа (диалектики), чему служили определения сущности вещей у Сократа, Платона, Аристотеля. Разумеется, в христианском государстве атеист и еретик не могли уйти от разоблачения и преследования за неверие. Совсем иначе дело обстоит с правомыслием в современном нам обществе, которое является в этом отношении преемником средневекового иудаизма и магометанства.

Сам Штраусс был глубоко заражен гностическими болезнями (чего стоит его сионизм!) и применял эти же приемы ухода от преследования и в том числе в указанной нами работе. Его собственные воззрения не так легко уловить, и именно за счет политического приложения его идей.

Из анализа Штраусса вытекают прямые политические выводы и рекомендации. Да, иудаизм, магометанство и современное либеральное общество обходятся без богословия и метафизики, и это дарует возможность атеистам благополучно существовать внутри этих сообществ, при том условии, что атеист грамотно уходит от преследования.

Штраусса можно понять и так, иудаизм и магометанство создают более упорядоченную атмосферу в обществе, не допуская до религиозных столкновений, с одной стороны, но и не доводя до либеральной толерантности и либерального распада – с другой.

Нам же из анализа Штраусса несомненно пригодится его указание на методы ухода от преследования, которые на каждом шагу используют атеисты, чтобы не быть изгнанными из Христианской Церкви.

Карл Шмитт

Наконец, мы расскажем о воззрениях юриста и политического философа Карла Шмитта.

Carl Schmitt (1888-1985) изучал юриспруденцию в Берлине, Мюнхене и Страсбурге. Окончил Страсбургский университет в 1916 г. Участник Первой мировой войны. После войны преподавал в Мюнхене, Бонне, Берлине и Кельне. 1 мая 1933 г. ступает в НСДАП. В июле Герман Геринг назначает Шмитта государственным советником в Пруссии (Preußischer Staatsrat). В ноябре Шмитт возглавляет Объединение юристов-национал-социалистов.

Становится профессором Берлинского университета, главным редактором “Журнала немецких юристов”. В 1934 г. выходит его печально знаменитая статья “Фюрер защищает право” (Der Führer schützt das Recht). В 1945 г. был арестован американскими войсками и провел год в лагере для интернированных. После освобождения занимался научной деятельностью, не занимая никаких постов.

Основные труды: Die Diktatur (1921); Politische Theologie (1922); Römischer Katholizismus und politische Form (1923); Der Leviathan in der Staatslehre des Thomas Hobbes (1938); Land und Meer (1942); Der Nomos der Erde im Völkerrecht des Jus Publicum Europaeum (1950); Hamlet oder Hekuba. Der Einbruch der Zeit in das Spiel (1956); Theorie des Partisanen (1963); Politische Theologie II (1970); Staat – Großraum – Nomos (1995).

В отличие от трудов Штраусса и Фогелена многие сочинения Шмитта переведены на русский язык, в частности, “Диктатура”, “Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса”, “Номос Земли”, “Теория партизана”.

Шмитт принадлежал к редкому разряду идеологов, трезво оценивающих и ясно описывающих демоническую одержимость, царящую в политической жизни. В этом отношении его можно поставить в один ряд с Макиавелли и Гоббсом.

Шмитт уравнивает политику с теологией и требует восстановить власть политики над жизнью. При этом он осуждает гностическое представление о жизни в ее беспроблемной конкретности вне решения вопроса о власти. Шмитт ясно сознает, что человек не может просто “выпасть” из сознания в мир вещественный, мир экономических и правовых отношений. Поэтому он столь последовательный антилиберал и антимарксист.

Шмитту принадлежит концепция, что политическая жизнь построена по принципу «враг – друг». Это реалистическая оценка современной ситуации, которую либерализм стремится всячески скрыть. Точно так же Шмитт прав, когда полемизирует с либералами, для которых сувереном является сам закон, а не личность. Критикует он и учение об обществе как аморфном источнике власти особого рода.

Шмитт может оказаться полезен и благодаря его представлению о политике как тотальном «всём», причем политика определяет, является что-либо в обществе политическим или неполитическим:

Мы должны признать, что политическое есть всеобщее, и в результате мы постигнем, что любое решение о том, что что-либо является неполитическим, всегда является политическим решением, независимо от того, кто решает и по каким основаниям. Этот вывод верен также относительно того, является та или иная теология политической или неполитической.

Иными словами, заявление о том, что “Церковь вне политики”, с точки зрения Шмитта является политическим решением. Такой ясной оценки явно недостает апологетам сергианства и аполитичности Церкви, иначе бы они поняли, что “быть вне политики” можно только с разрешения гностиков-марксистов или либералов, захвативших власть.

Несмотря на сказанное, ответы и рецепты самого Шмитта больны гностицизмом не в меньшей мере, нежели болезни, которые он усматривает в обществе. Это видно уже из его связи с режимом национал-социалистов.

Фогелен и Штраусс критически относились к концепциям Шмитта, и в частности, Фогелен писал:

Карл Шмитт описывает существо политики как отношение “друг-враг” (Freund-Feind-Relation). В той мере, в какой политика действительно принимает такую форму, а к несчастью это происходит слишком часто, это описание является эмпирически корректным. Однако эта концепция политики в корне противоположна классической концепции Аристотеля: что существом политики является philia politike, то есть дружба, которая создает общество людей, помогающих друг другу, а такая дружба возможна только при единомыслии людей. Подлинная драма полиса состоит в этом общем единомыслии, едином “нусе” (уме), и возможности отпадения от этого единого “нуса”.

Эту драму заменяет собой мелодрама, если мы игнорируем “нус” и сводим политику к искусству выживания за счет агрессии и воли к власти. Такое “мелодраматическое” представление о политике мы находим впервые у Гоббса, и от него произошли все позднейшие концепции, включая концепцию Шмитта. Кажущаяся простота такой психологической картины неизмеримо усложняется, если мы учтем, что человека даже и в состоянии “войны всех со всеми” не перестают волновать проблемы духа. Эти проблемы вторгаются в жизнь человека, заставляя его искать “полноту”. Человек видит себя “целостным”, полностью благим и правым, а своего врага полностью злым.

Вывод

Мы намеревались ответить на вопрос: “В какое время мы живем?” Благодаря экскурсиям в области политической философии и политической теологии мы увидели, что в истории человечества разыгрывается драма, в которой человечество ищет, находит и отвергает те или иные замены для Невидимого и Истинного Бога.

Духовные болезни предстали перед нами не как те или иные заблуждения, так или иначе сгруппированные, но как болезни общественные в широком смысле слова. От этого недалеко до вывода о том, что созидаемая человечеством лжецерковь будет иметь политическое измерение, о котором нам, Бог даст, еще предстоит поговорить.

Источники

Августин Иппонийский блж. О Граде Божием // Творения. Ч. 3. К., 1910

Аристотель. Никомахова этика // Сочинения: В 4-х тт. Т. 4. М.: Мысль, 1984

Аристотель. Политика // Сочинения: В 4-х тт. Т. 4. М.: Мысль, 1984

Вершилло Роман. Мировоззрение протоиерея Александра Шмемана. М.: Антимодернизм.Ру, 2015

Иоанн Дамаскин св. Диалектические и Философские Главы // Полное собрание творений. Т. 1. СПб.: Санкт-Петербургская Духовная Академия, 1913

Иоанн Дамаскин св. Точное изложение православной веры. СПб., 1894

Robert B. Heilman and Eric Voegelin. A friendship in letters, 1944-1984. Columbia: University of Missouri Press, 2004

Schmitt Carl. The concept of the political. Chicago: University of Chicago Press, 2007

Schmitt Carl. Political theology. Four chapters on the concept of sovereignty. Cambridge, Mass: MIT Press, 1985

Strauss Leo. An introduction to political philosophy. Ten essays. Detroit: Wayne State University Press, 1989

Voegelin Eric. The political religions // Modernity without restraint. The collected works of Eric Voegelin V. 5. Columbia, Mo, London: Columbia University Press, 2000

Voegelin Eric. From Enlightenment to Revolution. Durham, N.C.: Duke University Press, 1975

Материал О политической философии и политической теологии впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Гностическая эпидемия, настоящая эпидемия, признаки которой мы отмечали в России и Церкви, состоит в подмене истинного Христианства – его секулярным вариантом.

Конкретно это означает, что в Церкви беспрепятственно распространяется и даже поощряется неверие и сомнение. Наряду с этим — в области общественной – продолжается безгосударственное существование русского народа.

В результате создаются непреодолимые препятствия на пути к излечению духовных болезней, гностицизмом же и порожденных. Как мы выяснили в предыдущей статье, там, где искажен порядок, не может быть разумных советов, а значит перед нами проблема общественная, если угодно политическая, когда государство и секулярные идеологи внутри Церкви всеми силами препятствуют разумному рассуждению о вопросах веры.

Такое всестороннее нарушение порядка ставит христиан перед очень затруднительными вопросами. Мы не можем смириться с беспорядком, не можем позволить себе увидеть в нем «что-то хорошее». И в то же время такого рода повреждения, да еще во всех сферах жизни человека, весьма нелегко, а то и вовсе невозможно преодолеть.

Почему так происходит? Почему гностицизм является настолько мощным противоядием против Истины, что защищает сам себя от исцеления?

Так происходит от того, что мы находимся в сфере последних вопросов, на которые невозможно ответить «почему?», «каким образом?», а только «кто?» или «что?».

В самом деле: вокруг целомудренного проведена невидимая граница. Он окружен своей непроницаемой атмосферой. И то же самое можно сказать о глупце: от христианского убеждения, от осмысленного разговора о сути бытия его защищает глупость. Мудрец (то есть христианин) и глупец взаимно отражаются друг в друге, и поэтому максимально непохожи. Как первому присущ иммунитет ко лжи, так второму – иммунитет к Истине.

Это и делает простое решение проблемы недоступным: насилие над глупостью невозможно, потому что право на насилие может иметь только христианское государство, которого нет.

Церковь в настоящее время также безвластна в отношении к неправоверию и неверию внутри и вне себя. И она безвластна перед лицом главной опасности: модернистского «православного» мировоззрения, то есть неверия и равнодушия к вере. По целому ряду причин у Церкви сегодня нет возможности достаточно властно и сильно опровергнуть ложь, осудить ересь. Примером может служить осуждение софиологии о. Сергия Булгакова, которое не было проведено в Московской Патриархии и Зарубежной Церкви ни с какой последовательностью.

Мы подходим как бы к некой железной стене с запаянной дверью, и члены Церкви в одно и то же время обязаны и неспособны оказать противодействие антиправославной пропаганде в церковной среде.

Три гностические болезни: глупость, неграмотность и бесстыдство

В таком безвластном положении христианин мог бы действовать убеждением и избрать путь миссии, проповеди и воспитания, но и этот путь по-настоящему закрыт на три «засова».

Идеологи либерализма или модернизма, которых мы должны убеждать, надежно защищены своей глупостью от наших объяснений, от осмысленного разговора о сути бытия.

Каким может быть христианский ответ на демоническую одержимость идеологов? Какой ответ должен быть на то, что массовое сознание заворожено новоязом и перенесено во «вторую реальность», в мир утопии? Кем бы мы ни были, но мы не можем «расколдовать» этот язык, творящий призраки с помощью обмана.

Допустим, перед нами человек благонамеренный и пораженный «всего лишь» гностической болезнью неграмотности. Мы никогда с ним не объяснимся, поскольку он не понимает значения христианских терминов, которые мы употребляем, и сам в свою очередь не способен изложить свои мысли на общепонятном языке.

В последнюю очередь перед нами предстает человек, который свободен от глупости и неграмотности, но страдает болезнью бесстыдства, и поэтому также недоступен для разумного разговора.

Мы описываем эту безнадежную в каком-то смысле картину, чтобы показать, что причины беспорядка находятся в нас самих и выше нас, что причины Апостасии лежат вне нас и – в нас. Причиной беспорядка является не одна лишь злонамеренность иноверных и инородных врагов Церкви и России, а главным образом духовная болезнь, которая поразила в том числе церковных и русских людей.

Если говорить о богословской православной науке XX-XXI вв., то может ли она стать противоядием против этих гностических болезней? К сожалению, нет.

Современное богословие является тотально модернистским. Православное богословие уже в 20-е гг. прошлого века стало жертвой модернистской схоластики и бесстыдной софистики (Парижский богословский институт). Далее это «обезвреживание» богословия пошло полным ходом. Достаточно вспомнить о многолетней еретической проповеди А. И. Осипова и Н. Д. Успенского в Московской Духовной Академии, о революции в Свято-Владимирской семинарии, произведенной в сер. 50-х гг. оо. Шмеманом и Мейендорфом. Вся эта катастрофа увенчивается созданием в наши дни ПСТГУ, Общецерковной аспирантуры и обещанием дальнейших реформ духовного образования.

Последние оригинальные богословские исследования в православном духе относятся самое позднее к сер. XX в. Классикой такого богословия являются полемические сочинения архиеп. Феофана Полтавского и архиеп. Серафима (Соболева) против учения митр. Антония (Храповицкого).

Характерно, что эти выступления были совершенно не услышаны ни в среде Зарубежной Церкви, ни в среде парижских богословов. Сочинения архиеп. Феофана и архиеп. Серафима остаются до сего дня невостребованными, несмотря на то, что они могли бы служить исчерпывающим ответом на лжеучение А. И. Осипова и родственные ему.

А как же столь последовательно развивающееся направление как антимодернизм? Он также возникает в начале XX в. как сознательное противодействие модернизму, но уже к началу 60-х гг. борьба против ложных воззрений переходит в более простую форму противодействия экуменизму, как деятельному предательству Церковной истины. Здесь можно упомянуть знаменитый доклад митр. Виталия (Устинова) «Экуменизм» (1967 г.), а также течение «неоправославия» в Греческой Церкви.

Полемизировать с неверными действиями кажется прямее и проще, чем вести богословские дискуссии о ложных убеждениях. За таким, на первый взгляд, естественным явлением скрывается антиинтеллектуальная, иррационалистическая тенденция, которая вполне объяснима, если учесть, что многие из ведущих борцов с экуменизмом сами являлись модернистами и принадлежали к течению «нравственного монизма», «неоправославия» и т. п.

Антиэкуменизм, в том виде, в каком он существует сегодня, страдает упрощением, если мы будем воспринимать его как универсальный ответ на Апостасию. Полемика чаще всего сводится к простому умозаключению: католики – еретики, как же можно с ними общаться, совместно молиться, обсуждать вопросы веры! В наше время выдвигается и новый упрощающий прием в виде учения о единоспасительности Православной Церкви.

Истинно и несомненно, что спасение возможно только в Православной Церкви, и следовательно, экуменисты в самом деле совершают акты предательства Православия. Однако при этом, к сожалению, упускается из виду гораздо более насущный вопрос. Меневцы тоже еретики, софианцы тоже еретики, осиповцы и кочетковцы тоже еретики, неоправославные, типа Х. Яннараса, – тоже. Они не католики, они члены Православной Церкви, по крайней мере по видимости.

Как быть с ними? Ответа не слышно, поскольку упрощающие приемы здесь не действуют. Ведь не может православный человек задаваться вопросом: есть ли спасение в самой Православной Церкви, а между тем антиэкуменическая полемика, кажется, этот вопрос и ставит.

Благонамеренные антиэкуменисты не видят опасности упрощения, не ощущают того, насколько сильно оно ударяет по ним самим. Это нечувствие самым ярким образом выражается в том, что сторонники единоспасительности Церкви преспокойно участвуют в миссионерских совещаниях вместе с отъявленными экуменистами, сектантами о. Кочеткова и иноверцами. Учение о единоспасительности оборачивается лишь софистикой, если его сторонники преподают на миссионерских курсах вместе с о. Уминским, Лоргусом, Димитрием (Першиным), Кураевым (физическое лицо, выполняющее функции иностранного агента. Лишен сана в 2023 году), Стреловым и др.

Или возьмем такой пример антиэкуменического ответа, когда лжемиссионер и последователь А. И. Осипова покидает Московскую Патриархию и переходит в «истинно-православную» юрисдикцию самосвята (а вдобавок к тому и отъявленного модерниста) Вадима Лурье! И все это представляется публике в виде истинно-христианского ответа на нечестие в Церкви.

Этот бесстыдный и беспомощный акт Игнатия Душеина лишь с большей яркостью высвечивает тот факт, что и сам А. И. Осипов и издатели сочинений Душеина (издательство «Даниловский благовестник») остаются в Московской Патриархии, ничуть не изменив своих воззрений, и готовят тем самым новые расколы.

Попробуем задать вопросы, которые требуют ответа.

Почему неправославные лица находятся в Церкви? Их привели в Церковь и там до поры до времени удерживают их учителя и покровители.

По каким мотивам они уходят из Церкви, кто в раскол, кто в католицизм? По самым абсурдным, то есть ни по каким.

Почему они зачастую занимают высокие иерархические должности? Почему они безнаказанно преподают свои неправославные воззрения в православных учебных заведениях и пропагандируют в православных печатных и электронных СМИ?

Почему подавляющее число христиан не видит в этом положении никакой катастрофы?

Почему, наконец, лишь единицы и к тому же очень тихо и скромно возражают против такой проповеди, но продолжают сотрудничать с прямыми врагами Церкви?

Все эти вопросы лишь по виду являются практическими. Конечно, они исторически обусловлены и привязаны к текущему моменту, но на них невозможно дать деятельный ответ, а только ответ веры.

Гностические болезни: ответ веры

Итак, христианского ответа на гностическую революцию в Церкви нет или он не слышен. Почему? Вот как стоит главный вопрос, на который не отвечает ни антиэкуменизм, ни учение о единоспасительности Церкви.

Здесь дело явно не только в том, что люди не имеют ушей, чтобы слышать, но и в характере христианского ответа.

Христианский ответ не лежит в области человеческих силы и воли, он не зовет преодолевать беспорядок с помощью мудрых советов, академического или дилетантского богословия. Истинный христианский ответ выглядит парадоксальным, и за счет этого сразу отвергается массовым сознанием.

К числу таких неуслышанных ответов относятся и всем известные слова свт. Игнатия из заключения к «Отечнику»:

Спасаяй да спасет свою душу, сказано остатку христиан, сказано Духом Божиим. Себя спасай! блажен, если найдешь одного верного сотрудника в деле спасения: это — великий и редкий в наше время дар Божий. Остерегись, желая спасти ближнего, чтоб он не увлек тебя в погибельную пропасть. Последнее случается ежечасно. Отступление попущено Богом: не покусись остановить его немощною рукою твоею. Устранись, охранись от него сам: и этого с тебя достаточно. Ознакомься с духом времени, изучи его, чтоб по возможности избегнуть влияния его. Ныне почти нет истинного благочестия,- говорит уже Святитель Тихон за сто лет пред сим,- ныне — одно лицемерство. Убойся лицемерства во-первых в себе самом, потом в других: убойся именно потому, что оно — в характере времени и способно заразить всякого при малейшем уклонении в легкомысленное поведение.

И также из письма 1865 г.:

К положению Церкви должно мирствовать, хотя вместе должно и понимать его. Это – попущение Свыше, которого мы понять не можем. Старец Исаия говорил мне: «Пойми время. Не жди благоустройства в общем церковном составе, а будь доволен тем, что предоставлено в частности спасаться людям, желающим спастись». Сколько могу понять: не предвижу, по духу времени и вообще по нравственности всего народа, чтоб могло быть восстановление Церкви в древней красоте ея, также, как и монашества.

Как мы видим, свт. Игнатий дает ответ, но ответ не богословский, а какого-то иного рода. В своей неожиданности и необычности, этот ответ не существует для человека, если он болен гностическими болезнями.

Что говорит свт. Игнатий? Прежде всего он обращает человека к самому себе:

Спасаяй да спасет свою душу… себя спасай!

Во-вторых, он показывает, что это не вопрос практический и даже не вопрос нашего долга по отношению к ближнему:

Остерегись, желая спасти ближнего, чтоб он не увлек тебя в погибельную пропасть.

Почему так? Потому что Отступление — неразрешимая проблема:

Отступление попущено Богом: не покусись остановить его немощною рукою твоею. Не жди благоустройства в общем церковном составе.

Что же нам следует «делать»?

Пойми время. Ознакомься с духом времени, изучи его, чтоб по возможности избегнуть влияния его.

Здесь теоретический ответ заканчивается, и свт. Игнатий переходит к аскетическим советам:

• Устранись, охранись от Отступления сам: и этого с тебя достаточно.
• Будь доволен тем, что предоставлено в частности спасаться людям, желающим спастись.
• Убойся лицемерства во-первых в себе самом, потом в других.

Попробуем приложить эти слова к богословскому модернизму, как рак распространяющемуся в Церкви.

Ересь, как известно, — это добавление к учению веры мнений, противных Божественной истине. Вместо прямой борьбы с догматами модернизм устраняет рамки догматической системы. Таким способом модернизм лишает догматы их православного содержания, не ввязываясь в догматическую дискуссию, соглашаясь, если надо, «признать свои ошибки», «покаяться», как о. Георгий Кочетков перед лицом обличений со стороны Синодальной комиссии. Соответственно, модернизм оказывается в лимбе, ускользая от осуждения.

Разрешение состоит в переходе на другой уровень суждения: мы живем в эпоху Апостасии и резонно поставить вопрос таким образом: а верующие ли перед нами люди вообще?

Невозможно рассматривать модернистов как лиц, излагающих пусть и искаженное, но Христианское учение. Как ни странно это прозвучит, но для опровержения модернистских воззрений недостаточно доказать, что их учение не соответствует Писанию и Святоотеческому Преданию. Такое доказательство с нашей стороны может быть сколь угодно и даже избыточно полным, и именно поэтому до цели мы не доберемся никогда. В споре ведь требуется доказывать только то, что соответствует уровню обсуждаемых вопросов, не больше и не меньше.

С нашей стороны будет настоящим пустословием доказывать несоответствие учения модернистов учению Святых отцов, которое они отрицают. Точно так же невозможно, опираясь на авторитет Священного Писания, доказать что-либо тем лицам, которые отрицают вообще всякий авторитет, Божеский и человеческий.

В «Пространном огласительном слове» свт. Григорий Нисский описывает то, каким образом миссионер должен обращаться к разного рода заблуждающимся:

По различию верований, должно изменять оглашение, имея ввиду одну и ту же цель наставления, но неодинаково пользуясь доказательствами. Ибо иными понятиями водится иудействующий, и иными живущий в эллинстве. Да и аномей, и манихей, и маркиониты, и последователи Валентина и Василида, и прочие сонмы заблуждающихся еретиков, водящиеся особыми понятиями, заставляют порознь вступать в борьбу с их мнениями. Поэтому по роду болезни должно употреблять и способ врачевания… Дóлжно, как сказано, смотреть на понятия людей и предлагать наставление сообразно внутреннему заблуждению каждого, полагая наперед для каждой беседы некоторые верные начала и положения, чтобы на основании признаваемого с обеих сторон могла быть последовательным образом раскрыта мысль.

Доказательства

Мы видим, что в корне христианской миссии лежит доказательство истинности Христианства.

В лице модернистов и больных гностической глупостью мы имеем людей, отрицающих саму возможность доказательств чего-либо.

Понятия

Почему следует использовать доказательства? Потому что у приверженцев разных учений свои отличные понятия, верные и неверные начала и положения, которые лежат в основе их мировоззрения.

Модернисты больны болезнью феноменализма и иррационализма, что означает, что для них не существует никаких установившихся в себе понятий и точных определений.

Мысль

Выходит, что мы не можем применить к модернистам приемы христианской миссии и выполнить совет свт. Григория, употребив способ врачевания по роду болезни. Мы не можем ничего доказывать: любое доказательство воспринимается как антихристианское насилие. Мы не можем смотреть на понятия людей: у модернистов нет понятий. И мы не можем положить наперед для каждой беседы некоторые верные начала и положения, чтобы на основании признаваемого с обеих сторон могла быть последовательным образом раскрыта мысль, потому что для модернистов не существует ни верных, ни ложных начал, а для иррационалистов нет мысли, которую мы могли бы им раскрыть.

На этом фоне видно, насколько точным был ответ сщмч. Виктора (Островидова), который связывал упомянутое нами лжеучение митр. Антония и Сергия (Страгородского) не с искажением богословия, не с ересью, а с атеизмом, неверием.

Сщмч. Виктор в своей работе «Новые богословы» сначала подтверждает сами собой напрашивающиеся подозрения о протестантской основе школы «нравственного монизма». Однако в блестящем обороте мысли и слова св. Виктор связывает этих модернистов не с протестантской ортодоксией, а с социнианами, которые были фактически атеистами:

Новые богословы, думая чрез искусственное расширение нравственной самодеятельности человека оживить Христианство, в действительности только повторяют собой печальную судьбу известных еретиков XVI века — социниан…

Для новых богословов… историческое дело Христа-Спасителя в той форме, в какой оно совершено, безусловно должно потерять, и уже для многих несчастных потеряло, свой смысл и значение. И человек снова возвращается на путь естественного мышления и еще только «возможности» своего спасения, и в муках отчаяния снова вопиет к Небу словами апостола Павла: «Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти».

Аналогичным образом — без богословской дискуссии — был разрешен и спор архиеп. Феофана Полтавского с баптистом Пелехиным в кон. 20-х г. в Болгарии:

Архиепископ предупредил своих келейников, чтобы они не отходили от дверей комнаты, где он сам находился: “Разговор будет коротким. Вы подождите в коридоре и будьте свидетелями, если потребуется”.

Пелехину предложили войти. Входя в комнату, он закрыл было за собою дверь, но Архиепископ открыл ее настежь. По виду Пелехина можно было заключить, что от этого он несколько растерялся. А кроме того Владыка не предложил ему сесть и сам оставался стоять. Поскольку Архиепископ знал, кто перед ним и знал цель его прихода, сразу начал говорить: “При всяком инакомыслии, дабы избежать бесконечного спора, обычно люди избирают третейский суд. И эти судьи решают, какая из сторон в данном случае исповедует Правую веру. Вполне понятно, что мы с Вами до недавнего прошлого исповедывали одну и ту же Православную веру. И теперь нам надлежит избрать судей с общепризнанным авторитетом. Такими судьями, бесспорно, являются для нас три Вселенских Святителя и Учителя – Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст. Авторитет их для нас непререкаем!” Пелехин возразил: “Но ведь они же – люди? Такие же, как и мы. И почему я обязан их считать “непререкаемыми авторитетами”?”

Архиепископ ответил: “Если Вы считаете себя таким же, как христианские светила Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст, то говорить нам больше не о чем».

Пелехин этого никак не ожидал. Он растерялся и ушел молча. Очевидно, ему изменила обычная развязность и беззастенчивость баптистов.

Здесь ответ на глупость и дерзость состоит в прекращении разговора, в том, что диалог невозможен.

____________________

Мы привели самые разные примеры ответов на вызовы церковных гностических революционеров, причем во всех случаях верный ответ был найден не там, где его в наше время принято искать.

Такого рода необычные парадоксальные и неожиданные ответы весьма затруднительны для усвоения. И проблема здесь даже не в наших личных мотивах: которые, признаемся пред Богом, в основном замутнены глупостью. Нужен ответ веры, который можно увидеть только глазами веры, поскольку к нему не ведут никакие лестницы, ни многознание, ни многоворение, ни многоделание.

На искомом нами уровне ставится вопрос о нашей честности пред Богом-Истиной, и прежде чем переходить к богословскому рассуждению, нам следует ответить на очень болезненный вопрос о нас самих. Тогда мы сможем пробиться к подлинной реальности смысла (смысла, которым наделяет реальность Промысел Божий) и сможем верными словами сказать об этой реальности. Эта реальность Промысла – смерть для мира, смертельный яд, который прожигает насквозь все ложное, убивает все неистинное.

Апостасия, как «понимание» лжи

Непонимание, неслышание Христианства может быть верно истолковано только через понятие Апостасии, когда разрушено общественное пространство разумного рассуждения, внутри которого только и возможно убеждение и опровержение, вера и неверие. Более того, это непонимание Христианства есть в то же время некое «понимание», поскольку массовый человек получил антихристианскую прививку, защищающую его от слова истины.

Мы, то есть антимодернисты, стараемся опровергать буквально каждое ложное утверждение модернистов, и наши попытки безуспешны, поскольку глупость человека безгранична.

Это неверный способ вступить в диалог с модернистами, которые вдобавок к глупости страдают еще и неграмотностью и не позволят нам что-либо положить наперед и раскрыть мысль, поскольку говорят неправославно не потому, что думают еретически, но потому что думают и говорят бестолково (св. Филарет Московский о Феодоре Бухареве).

Итак, какого рода теория, против которой мы должны полемизировать? Что за явление мы исследуем, если речь идет, как мы намекнули, вовсе не о религии, а об отсутствии веры?

Модернизм невозможно рассматривать как отвлеченное внеисторическое учение, имеющее дело с вечными истинами. Со стороны веры нам никак не подступиться к Бердяеву, о. Шмеману или митр. Антонию Сурожскому. Они твердо стоят на почве «человечества» и за его пределы категорически отказываются выходить.

Поэтому мы вынуждены рассматривать модернизм как отрезок неистинной и переменчивой жизни человеческого духа, причем духа больного не какими-то вечными проблемами, а духовными болезнями нашего века, текущего момента.

Все это означает также, что невозможно просто отдаться созерцанию, отстраниться от борьбы с ложью. Борьба с ложью – это даже не необходимая предварительная ступень к созерцанию, а прямо одно и то же с созерцанием.

Увидеть суть последних времен, их призрачность и действительность, познать время, в которое мы живем – не чисто полемическая или миссионерская задача. Здесь познание Истины и проповедь, аскетический подвиг и следование Истине, опровержение и отвержение лжи – все соединено воедино и едва ли может быть отделено одно от другого.

Для разоблачения модернизма нам не понадобится создавать новую метафизику «антимодернизма», поскольку мы говорим о недолжном, о ложном, о том, что по существу не совместимо с Истиной.

Ответом на глупость является Премудрость, на безграмотность — Слово, на бесстыдство — Христоподобное смирение. Нетрудно увидеть, насколько это неравновесный ответ, доступный только честным и верующим. Это ответ очень узкий, сильно ограниченный, не переходящий в революционную практику изменения мира, и в этом его коренное отличие от модернистского или лжемиссионерского ответа на «вызовы времени».

Прежде всего, надо восстановить в себе различие между истиной и мнением утраченное либеральным обществом. Затем следует распутать или разрубить мнимые противоречия, которыми запутывают нас модернисты и либералы. В-третьих, необходимо разоблачить модернистский новояз, как лицемерную речь, творящую призраки, и таким образом обманывающую слушателей.

Наконец, мы должны излагать учение Церкви без оглядки на то, что его могут не понять и не принять.

Нам необходим не богословский анализ — он сам заражен модернизмом и склонен переходить в софистику, хотя бы и в софистику антимодернистскую.

Не создаем мы и новую методику, новую психотерапию, поскольку исцеление от глупости — вопрос не практический, а теоретический, вопрос веры.

Что такое за метод, который мы предлагаем? Это метод исследования болезни и смерти человеческого духа.

Роман Вершилло

Источники

Бэттс Ричард, Марченко Вячеслав. Духовник Царской Семьи. М.: Братство прп. Германа Аляскинского, 1996

Виктор (Островидов) св. Новые богословы // Антимодернизм.ру. https://antimodern.ru/novye-bogoslovy/ 2009

Виталий (Устинов) митр. Экуменизм. Доклад, прочитанный Архиерейскому Собору в 1967 г. в Махопаке, США. Монреаль, 1989

Второе письмо изгнанников с Ангары (Весна 1928 г.) // Антимодернизм.ру. https://antimodern.ru/vtoroe-pismo-izgnannikov-s-angary/ 2013

Григорий Нисский св. Пространное огласительное слово. М., 1859

Ефрем Сирин св. В подражание притчам // Творения, Т. 1. Сергиев Посад, 1907

Игнатий (Брянчанинов) св. Отечник // Творения, Т 6. М.: Сретенский монастырь, 1999

Игнатий (Брянчанинов) св. Письмо 548. О правильной молитве, положении Церкви монашества. 14 февраля 1865 г. // Собрание писем. М.-СПб.: Центр изучения, охраны и реставрации наследия священника Павла Флоренского, 1995

Иосиф Петроградский сщмч. Письмо к одному Петроградскому архимандриту // Новые мученики Российские. Jordanville, N. Y.: Holy Trinity Monastery, 1957

Филарет Московский св. Собрание мнений и отзывов в 5 томах. СПб., 1887. Т. 5. Ч. 1

Israel Jonathan I. Radical Enlightenment. Philosophy and the Making of Modernity 1650-1750. Oxford, New York: Oxford University Press, 2001

Материал Гностические болезни: путь к исцелению впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

В первой статье мы говорили об утопистах, которые живут во «второй реальности» и там совершают свои неосуществимые, вредные и ненужные реформы. Теперь мы более подробно рассудим о людях благонамеренных, православных и о том, в каком отношении на них влияет гностическая эпидемия.

Современный человек, то есть регулярный потребитель и производитель продукции массовой культуры и СМИ, не доверяет ни источникам информации, ни своим глазам, ни своему рассудку. Этот диагноз в равной мере относится как к профессиональным, так и к непрофессиональным комментаторам, как к государственной пропаганде, так и к частной (блоги, соцсети и т. п.).

Все, что массовый человек черпает извне и изнутри себя, становится для него лишь средством развлечения, поводом для смеха и страха. Таким образом, существует общественный заказ на игру со «второй реальностью», и этот заказ исполняет политическая пропаганда, коммерческая реклама, индустрия массовых развлечений, а также массовая религия.

Очевидно, что такое положение вещей не может считаться нормальным. Одновременно мы готовы признаться, что от фундаментального сомнения и, в частности, от недоверия к властям предержащим, трудно отделаться. Это в общем верно рисует картину мира: в современном массовом обществе — в России, на Западе или на Востоке – человека окружает не подлинная реальность, а ложная реальность идеологий.

Конкуренция идеологий, их взаимное разоблачение уже к концу XIX в. породили подозрения о том, что мы живем внутри ложной реальности, тотально симулированной теневым мировым правительством, или, согласно Марксу, существуем в ситуации отчуждения человека от его собственной природы и т. п.

Несколько иное положение складывается в веке XX-ом, когда потерпел поражение сначала фашизм, а затем и марксизм. Сегодня эти антилиберальные в своей основе идеологические течения служат лишь дематериализующим комментарием к продолжающейся гегемонии либерализма и вообще вступают в разнообразные и несерьезные отношения с подлинной действительностью.

В этих условиях массовый человек теряет абсолютную веру в какой-то один определенный вариант «второй реальности». Он больше не верит в абсолютную несовместимость, например, марксизма с нацизмом, либерализма с фашизмом, но пробуждение к подлинной жизни так и не наступает. К человеку не возвращается уверенность в том, что он сам и мир вокруг него подлинно существует, то есть создан и управляется Богом.

Сомнение человека в том, что происходящее с ним — не сон, а явь, зачастую принимает напыщенные и торжественные политические и религиозные формы, однако это не меняет того факта, что в корне перед нами глубоко несерьезное, детское отношение не только к действительности, но и к самому себе.

Перечислим кратко признаки того, что основной массив аналитики, журналистики и продукции масс-культуры принадлежит «второй реальности»:

• желание предвидеть будущее;
• человеческая речь более не является самоценной речью об истине, но прежде всего средством изменить мир;
• становится несущественной истинность источника информации, его авторитет более не подлежит проверке; в результате невозможно установить, кто и от чьего имени с нами говорит.

Эти признаки свидетельствуют о некоторых основных духовных болезнях века, потому что перед нами:

• непонимание условий человеческого существования, то есть того, что человек существует в мире созданном и управляемом не им самим, а Христом;
• непонимание того, что речь не производит новую истину, а сама судима Истиной;
• забвение о том, что аналитик (журналист, писатель, ученый, шоумен) является человеком, а не потусторонним демиургом.

Желание предвидеть будущее

Стремление заглянуть за поворот истории и предсказать ход событий является весьма характерной чертой земной мудрости. Она выражается по преимуществу в лженаучных формах футурологии, конспирологии, а наиболее адекватно — в творчестве гадателей и предсказателей.

В корне такого желания увидеть будущее лежит непонимание условий человеческого существования.

Мы все находимся внутри одной запутанной и необычайно протяженной цепи причин и следствий, и сегодняшние события приводят к событиям завтрашним, катастрофам или успехам, так же как события прошлого привели к нашему сегодняшнему состоянию. Поэтому кажется, что можно предсказать судьбу человека, народа и государства, которая якобы зависит не только от расположения звезд, но и от экономических и финансовых трендов, показателей, которые и сами принадлежат не к подлинной реальности, а к области развлечений.

Отсюда целая гамма эстетических переживаний, связанных с динамикой курса рубля, акций Газпрома, уровня инфляции. Отсюда такой непосредственный интерес к экономическим последствиям санкций против России, или же напротив — к успехам отдельных российских частных корпораций.

И как здесь не вспомнить слова книги Притчей: «Мудрость – пред лицем у разумного, а глаза глупца – на конце земли» (Притч. 17:24), а также «здравое» экономическое предложение Иуды Искариота: «Для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим?» (Ин. 12:5)!

В мире всё и в самом деле взаимосвязано, однако с моральной и личной точки зрения эту всеобщую взаимосвязь следует игнорировать. Между причинами и следствиями, между делами человека и их результатом находится суд Божий, который один и определяет, чему быть и чего не миновать.

Из этого следует тот вывод, что будущее не находится в нашей власти, вплоть до того, что мы даже не знаем, будет ли это будущее вообще. С другой стороны, будущее не находится и во власти наших врагов, над которыми следует насмехаться, а не бояться их.

Как только мы встаем на языческую в сущности точку зрения о всеобщей взаимосвязи явлений, мы отправляем свою мысль блуждать без цели и толку по околицам. Ведь если все взаимосвязано, то в мире ничего по-настоящему не случается или случается с нами, но помимо нас.

Более того, мы живем — и с этим согласны наиболее разумные предсказатели грядущих бедствий — в мире неупорядоченном, где нарушена нормальная связь явлений. Когда события развиваются патологически, революционно, то это прежде всего означает, что ничего предсказать нельзя, а если и можно, то такое предвидение будет во всех отношениях бесполезным. Предвидение обездвиживает человека, погружает его в мир страхов, боязни того, чего нет (еще нет), или же приводит в состояние эйфории, поселяет его внутрь дистопии, когда человек ликует среди всеобщей катастрофы.

Речь как средство изменить будущее

Нетрудно заметить, что дилетантская речь о политических и общественных вопросах неудержимо превращается в отдачу приказов Вооруженным силам России, составление предписаний «Будущему правителю Третьего Рима» (М. В. Назаров), в составление «Наших задач» (И. А. Ильин), и вообще в предложение советов Владимиру Путину, как ему лучше поступать в тех или иных вопросах. Разумеется, эти приказы отдаются людьми безвластными, и советы даются именно тогда, когда об этом никто не просит.

В таких увлекательных и праздных занятиях есть два серьезных порока. Прежде всего человек не сознает что он не творит новую реальность, а всего лишь говорит, то есть не производит новую истину, а только сам бывает судим Истиной. «Слова есть дела», но не такие же, как дела. Слово есть «дело» в том смысле, что за него придется ответить точно так же, как за само дело.

Во-вторых, в непрошеных приказах и советах скрывается гностическая мечта об изменении мира в соответствии со своими желаниями. «Пусть мир будет таким, как я хочу!»,- если использовать выражение романтика Новалиса.

Человек, каким его создал Бог, исчезает

На последней стадии гностической укорененности в мечте человек сначала перестает понимать,что любая речь о политике трактует о вопросах жизни и смерти и лишь во вторую очередь – о технических и исторических деталях.

Наконец, человек забывает о том, что сам он – человек, а не демиург, и следовательно, человека в его политической ипостаси исследует не машина, не существо иного порядка, не сверхчеловек, а такой же человек.

А это забвение, между прочим, есть катастрофа, и катастрофа немалая.

Ведь даже ложное самопознание — это тоже самопознание, хотя и неудачное. В данном же случае забвение человека о себе есть убийство души, а точнее – обезглавливание ума, потому что Владыкой ума является Сам Бог, перед Которым никакие сны и мечты невозможны.

_______________

Итак, мы, с одной стороны, признали оправданными сомнения в реальности мира идеологий, потому что это и есть вся действительность, которая предъявлена массовому человеку. С другой мы, указали, что из «второй реальности» следует вырваться в мир действительности, туда, где Господу Иисусу Христу дана всякая власть на небе и на земле (Мф. 28:18).

Мы совершенно согласны с утопистами и реформаторами в том, что современный мир неправильно устроен. Однако из того, что какие-то люди устроили свой мир неправильно, не следует, что душа христианина тоже должна быть перестроена в соответствии с уродством окружающего мира.

А ведь именно это — то, что человек должен внутренне согласовываться со своим окружением, «воцерковлять» гностическую политику и масс-культуру — и исповедуют так называемые модернисты. Подозрение, что жизнь есть игра, органично вписывается в миросозерцание модернистов и служит оправданием их легкомысленного отношения к вере, ее частичной или полной утраты. Отсюда такая иконопись как у Елены Черкасовой или в оформлении журнала «Вода живая».

Гностическая несерьезность распространена гораздо шире, чем кажется на первый взгляд, и выражается не только в довольно стройном художественном оформлении модернистской прессы.

В буквальном смысле слова «игрой в политику» является плюрализм в политических взглядах членов Церкви, рекомендуемый как «Социальной концепцией Русской Православной Церкви», так и политическими мифотворцами типа о. Всеволода Чаплина и целого ряда «правых» либералов типа Владимира Легойды.

Такой плюрализм возможен только в том случае, если сама Церковь воспринимается как род «второй реальности». Для церковных либералов Церковь это более не действительность веры и истории, а сказочное утопическое общество, где рождаются фантастические в свою очередь утверждения:

Никакой политический режим, будь то демократия, авторитаризм и т. д., и никакая форма государственного правления (республика, монархия) не в силах помешать человеку спасти душу;

и

Какие бы политические споры мы ни вели, как бы мы ни расходились в политических мнениях, все мы можем соединиться во Христе у одной Чаши.

Понятно, что ничего похожего в действительности нет и быть не может, поскольку даже самая либеральная (и именно самая либеральная!) Церковь не может осуществить хилиастическое примирение сталинистов с власовцами, украинских националистов с русскими монархистами и т. п.

В крайних формах утрату самосознания и точки опоры в действительной жизни мы можем наблюдать в связи с событиями на Украине.

Сам по себе миф об «украинстве» является мифом политическим, то есть антикультурным и антинациональным, и в этом качестве бытует по ту сторону исторической реальности. При этом украинский миф организует (дезорганизует) души живых людей, в частности, соединяя их в «автокефальную партию» внутри УПЦ МП и рождая такие химеры как украинско-националистический либерализм священника-монархиста Николая Савченко из Санкт-Петербурга.

В связи с событиями на «Майдане независимости» 2013-2014 гг. в выступлениях о. Кирилла (Говоруна), а также российского либерала Андрея Зубова¹ вылупилась своего рода политическая теология, которая стала известной как «богословие Майдана» (о. Кирилл (Говорун). Богословие Майдана; Зубов Андрей. Бандера викликає у мене велику повагу). Обращает на себя внимание, что «богословие Майдана» не слишком сильно отличается от упомянутой «Социальной концепции», одним из авторов которой Зубов и является.

_________

Отношение к церковной и политической жизни как к развлечению и гигантскому «Диснейленду» едва ли что-то разрушает в мировоззрении модернистов, поскольку там и без этого все разрушено.

Для православных христиан сомнение в подлинности происходящего влечет за собой гораздо более серьезные последствия. Описанная нами неустроенность человека в мире немедленно поражает способность человека упорядоченно и нравственно мыслить и излагать свои мысли.

Даже если мы отвлечемся от владычествующих гностических идеологий и вездесущей пропаганды, необходимо признать: весьма трудно увидеть вещи такими, каковы они есть. Трудно непрерывно бодрствовать, трудно осознать, в каком смысле все мы находимся в прелести, согласно свт. Игнатию (Брянчанинову) (См. объяснение архиеп. Феофана Полтавского: письма 31 и 32).

Казалось бы, достаточно отделить подлинную жизнь от мечтаний о жизни, и все будет в порядке. Стоит трезво и спокойно рассудить о том, что написано сочинениях современных авторов, чтобы увидеть, что о. Александр Шмеман, митр. Антоний Сурожский и многие другие лица принадлежали к иному миру, нежели Библия и святоотеческое Предание.

Затруднение состоит в том, что для трезвого рассмотрения нужна критика, способность к суждению, которая подорвана иррационализмом, заразившим многих православных христиан, не говоря уже о последователях модернизма. Воспринимая критику как неблагонамеренность и антицерковность, человек ищет душевный мир в воздержании от суждений, то есть не в трезвении перед Богом, судящим слова и помышления, а в погружении в сон следующего, даже как бы более высокого порядка.

Так, например, разнообразные теории заговора — от синедриона сионских мудрецов до современного тайного мирового правительства – не могут быть проверены, доказаны или опровергнуты. Эти теории полностью застилают собой реальность, существуя сами по себе, без какой-либо опоры и без точек соприкосновения с подлинной действительностью, и следовательно, поражают веру и здравый смысл.

Следует трезво осознать тот факт, что утопией и сном может быть и антиэкуменизм, и антимодернизм, и само Православие, особым образом переосмысленное, как мы видим это на примере «правого модернизма». В конце концов, если процитировать о. Серафима (Роуза), каждый из нас мог бы стать Иудой.

Как нам определить, что спор с утопией ведется не с позиций Истины, а с позиций еще одной утопии? Главным признаком является то, что спор становится несерьезным, а компромисс – нравственно оправданным.

Где-то в этой области следует искать объяснение тому, что православные христиане участвуют в экуменической деятельности, в лжемиссионерских шоу, в реформе Церкви в рамках Восьмого Восьмого Собора или Межсоборного присутствия. Невообразимые для ума и неприемлемые для совести компромиссы показывают, что эти христиане укоренены не в первой реальности, а в утопии, хотя и в иной, нежели враги Церкви. Ведь и литургические реформы, сейчас стремительно набирающие ход, становятся допустимыми, только если человек считает Христианское богослужение сном или театральным зрелищем, а не явью.

Как говорит о первой реальности голос веры? «Дела веры не допускают икономии. Это все равно, что сказать: отруби себе голову, и иди куда хочешь» (свт. Марк Ефесский).

История Домостроительства Божия, история града Божия — не сон, а истина. И также, но в другом смысле, истинной является история града земного, «цепь злодейств», по выражению Гавриила Романовича Державина, потому что и над нею будет Суд.

Трезвися, душе моя

Может показаться, что перед лицом зла мы предлагаем путь недеяния и воздержания от действия. Нет ничего дальше от истины. Мы предлагаем лишь соединение деяния с разумом. Для преодоления описанных видов глупости необходим подвиг: честная проверка подлинности окружающего нас, говоримого и слышимого нами.

Да, кто-то сочтет лучшим воздержаться от деяния по слову свят. Игнатия или же станет словом и делом защищать чистоту веры. В любом случае это будет сознательным актом, актом сознания тщетности и несовершенности наших усилий без помощи Божией.

В любом случае это не будет бездумным и страстным переходом от мысли к действию, и значит такой человек не станет участвовать в государственной и церковной революции ни прямо, ни косвенно. Трезвение подрезает крылья гностическому героизму, не позволяет благонамеренному человеку свободно развивать самодеятельность в Церкви, употреблять для этого напряжение воли, а не веры.

Нам следует исполнить все заповеди: защищать Отечество, опровергать ложь, но при этом внимать себе, по разъяснению св. Василия Великого:

“Внемли себе”, то есть, внемли не тому, что твое и что около тебя, но одному себе; ибо иное – мы сами; иное – принадлежащее нам, а иное – что около нас. Душа и ум – это мы, поколику сотворены по образу Создавшего; тело и приобретаемые посредством него ощущения – это наше; около же нас – имущества, искусства и прочие удобства жизни.

Другим выводом из сказанного является та действительно практическая житейская мудрость, что человеку не следует заниматься тем, что его не касается (то есть массовой политикой), размышлять над тем, что ему не подвластно.

Христианин должен жить сознательно, то есть сознавать, что он — тварь, и сознавать, пред Кем он предстоит в каждое мгновение своей жизни. Испытывать себя должен любой христианин, а это – самое настоящее философствование, мысль о смерти.

Мы хотим быть верными чадами Церкви, мы хотим служить государству Российскому. Если говорить в плоскости практических проблем, то мы должны восстановить порядок. Но это-то и невозможно человеческими силами, не является практической задачей.

Мы привыкли к революциям и эволюциям и не сознаем уже, насколько страшное и непоправимое событие — утрата порядка и установление беспорядка. Там, где искажен порядок – а такова именно наша ситуация, – не может быть разумных советов.

Невнимание к тому единственному, что тебя касается, и забота о том, что тебе не подвластно — это и есть кратчайший путь к предательству. В неустанном попечении о том, как бы кто не предал Россию, мы сами зачастую находимся на грани предательства, а иногда и за гранью.

Защищать Донбасс, защищать Москву — наш долг, а советовать Путину, как ему избежать Майдана, не только глупо, но и аморально. То же скажем и о церковной революции. И здесь также надо самим не предать, и все остальное станет ясно.

Надо быть готовым дать не безумный, не безграмотный и не бесстыдный ответ на точно заданный вопрос, причем заданный именно тебе. И быть готовым к тому, что этот ответ тебя поразит и осудит.

Роман Вершилло

1. Физическое лицо, выполняющее функции иноагента в России. ↩︎

Материал Гностическая эпидемия в России и Церкви впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Юбилей Межсоборного Присутствия и обнародование дальнейшего плана реформ заставляет нас вспомнить его историю и оценить значение этого органа в переустройстве Церкви на новых началах.

Центральный орган коллективного руководства реформой

Межсоборное Присутствие – это церковно-общественный духовно-светский совещательно-законодательный орган, который объединяет иерархов, духовенство, монашествующих и мирян.

Созданное 27 июля 2009 г. (первое заседание президиума 29 января 2010 г.), Присутствие является не первым опытом церковного парламента, или точнее, предпарламента: среди более скромных опытов можно упомянуть Всемирный Русский собор (1993) и Рождественские Чтения (1995), а также Предсоборное Присутствие, созванное непосредственно после революции 1905 г.

Судя по персональному составу и в особенности по списку тем, подлежащих рассмотрению, Межсоборное Присутствие проводит в жизнь план по пересмотру всех сторон Священного Предания Церкви. Дерзкому новому рассмотрению и произвольному изменению должны подвергнуться все области жизни Церкви, все то, что было предано Русской Поместной Церкви для сохранения, а не анализа или «усовершенствования».

В последние несколько десятилетий программа реформ энергично вводится в Церковную жизнь, немедленно после или даже гораздо прежде руководящих «документов». Поэтому сухие слова проектов Присутствия следует дополнить реальными фактами, упомянуть о самых разрушительных шагах, предпринятых за последние пять-шесть лет: энергичная пропаганда богословского модернизма в учебных заведениях и церковных СМИ, лжемиссионерские профанации, «Болонская система» в духовном образовании, сотрудничество с Фондом по народонаселению ООН и ЮНИСЕФ, примирение с антихристианской наукой и культурой, аполитическая политика предательства России и Новороссии, расцвет «социального экуменизма», участие в подготовке Восьмого Вселенского Собора…

Через работу в Присутствии и общецерковное обсуждение проектов в процесс реформ оказывается вовлечена вся активная часть Церкви, в том числе и лица вполне консервативных убеждений. Все значимые фигуры оказываются повязаны круговой порукой, когда ответственность за реформы, проводимые узкой группой, разделяется между неопределенным кругом лиц или даже между всей Русской Церковью. В результате, реформы предстают уже не только как властно навязываемое разрушение Церкви, но и как продукт беспорядочных желаний и бессознательных стремлений церковного народа.

Проектная работа Присутствия — это, с одной стороны, рутинная бюрократическая деятельность, основанная на реалистической оценке ситуации, и представляющаяся кратчайшим и научно выверенным путем к уничтожению всего наносного и возгреванию всего истинного в жизни Церкви. Правда, при этом подлежащей усовершенствованию оказывается сама Русская Церковь в том виде, в каком она существовала на протяжении всей своей истории и в каком она, хранимая Богом, оставалась до конца 80-х гг. даже несмотря на неслыханные внешние гонения и внутренние подмены.

Программа церковных реформ может возмутить, но едва ли способна кого-либо по-настоящему заинтересовать. Как на удивление верно писал Антон Карташев в 1916 г.:

Настоящих мистиков Церкви мало интересует то, что называется церковной реформой. Такие носители церковной мистики, как Феофан, епископ Полтавский, или ее теоретики (а скорее, теоретики и практики магии. – Р. В.), как профессор-священник П. А. Флоренский этими вопросами не интересуются. Им важны глубины догмы и культа, до которых не дохватывают мелкие мерки церковного неустройства или благоустройства. В самом деле, ведь ничего религиозного нет в том, чтобы организовать приход на началах юридического лица, в том, чтобы реформировать консисторию и бракоразводный процесс, чтобы реорганизовать Синод, урегулировать положение обер-прокурора, учредить патриаршество, снять государственный запрет с функции соборности. Это вещи, о которых говорят в Государственной Думе политики, иногда вовсе безрелигиозные… Реформа Церкви дело не религиозное, к ней надо приступать не наивным церковным обывателям, а людям политически прозревшим.

Так зачем же лицам в духовном сане и просвещенным мирянам заниматься скучными и заведомо нерелигиозными реформами?

В работе Присутствия многие его участники находят для себя некоторый духовный смысл и испытывают неподдельный энтузиазм, который, на наш взгляд, нуждается в объяснении, если не прямом противодействии. И это объяснение мы находим в том, что любая реформа, а тем более церковная, одушевлена гностическим созерцанием и отмечена сверхчеловеческим дерзновением, которые непременно вступают в противоречие с узким, светским и канцелярским характером проектной деятельности.

Проводимые в Русской Церкви реформы кажутся нам безграничными только потому, что они нас, как христиан, бесконечно оскорбляют. Да, программа реформ бесконечно враждебна Церкви, однако сама по себе является чрезвычайно узкой и доктринерски ограниченной либерально-модернистскими предрассудками. Поэтому при желании было бы весьма незатруднительно нарисовать эскиз той Церкви, которую представляют себе реформаторы и которая, как легко предвидеть, будет как две капли воды похожа на то, что возникло в результате протестантской Реформации или католического «рисорджименто».

И тем не менее, при всей открытости работы Присутствия никто из организаторов и сторонников реформы не говорит об ее конечной цели, никто не говорит о том счастливом моменте, когда Церковь больше не нужно будет переустраивать. Никто так и не изложил внятно и честно, во что превратится Русская Церковь, как именно будет выглядеть «Церковь будущего».

Почему же так?

Не самым дальновидным участникам реформы кажется, что перемены благотворны и в целом не затрагивают существо Церкви. Как однако так может быть, если в Церкви все установлено не нами, а все-таки до нас, и не человеческими силами только, а благодатно осиянными Отцами? Может ли Церковь меняться, не меняясь, если в Церкви всё и все взаимосвязаны, и изменяя нечто небольшое и на наш взгляд неважное, мы находимся в опасности потерять все?

Или все здание Русской Церкви сдвинулось со своего основания и превращается в иерархически руководимый аналог «Церкви в пути»? Современные реформы и в самом деле накрепко привязаны к непрерывным изменениям мнений и обычаев в Церкви и в окружающем ее безбожном обществе. В таком случае реформы могут стать бесконечными и в будущие веки мы будем наблюдать лишь однообразную смену одного состава церковной «Думы» другим.

Или, наконец, целью реформ является не созидание, а одно лишь разрушение? Похоже и на это.

Со стороны наших реформаторов отсутствие исчерпывающего изложения конечных целей «Церкви будущего» выглядит нечестностью и уходом от неприятных объяснений и нуждается в подробном и серьезном объяснении. До сих пор мы писали о реформе Церкви, но верно ли мы оцениваем эту деятельность десятков тщательно отобранных лиц?

Утопия на марше

Для начала скажем, что программа реформ, осуществляемых через Присутствие и помимо него, не имеет никаких шансов на успех.

Чтобы в этом увериться, достаточно вспомнить о Втором Ватиканском соборе. Данный католический собор несомненно находился в одном ряду с другими проектами по переустройству даже не Церкви, а всего человечества, такими, как Восьмой Вселенский Собор, Лига наций, ООН и т. п. Ватиканский собор так же одушевлялся, во-первых, вполне конкретным планом по разрушению религиозных установлений, и во-вторых, иррациональным и аморфным желанием нового. Как немедленно выяснилось, 1) конкретный план реформ и 2) свободное пожелание нового между собой не совместимы, а по отдельности неосуществимы. Соответственно, и Второй Ватикан не только не создал ничего прочного и определенного, но и не породил ничего нового, а только одно и то же старое, хотя и неверное.

Цели церковной революции и в Православии неосуществимы в двух существенных смыслах.

Во-первых, церковная реформа не принимает во внимание никакую реальность, духовную или естественную, личную или общественную. Реформаторы в упор не видят силу веру и презирают вялость предрассудков. Они игнорируют привязанность человека к традиции. Не существует для них и оппортунистическая способность человека приспосабливаться к организованному насилию, поскольку для революционной работы нужны не люди, а сверхчеловеки.

При проведении церковной реформы не учитывается роль государства как в его современном антихристианском выражении, так и заветы Христианской государственности. Революционер не учитывает действительные духовные нужды народа и особенно во время войны, война же игнорируется им как посторонний источник беспокойства. Духовные инстинкты реформистов идут вразрез со всеми подлинно духовными событиями сегодняшнего дня, и прежде всего с катастрофой, которая произошла с УПЦ и частью РПЦ, поддержавшими укронацизм, являющийся вариантом социального сатанизма.

Для преодоления духовных, общественных и личных препятствий на пути к реформам их организаторы могут предложить лишь самоубийственный героизм отдельных лиц и печально известные «учет и контроль». Жалкие попытки сопротивляться Богу и Божественному миропорядку закономерно рождают кощунства (о. Андрей Кураев, физическое лицо, выполняющее функции иностранного агента. Лишен сана в 2023 году), утрату веры (Ростислав Якубовский), «выгорание» (оо. Петр (Мещеринов) и Дм. Свердлов), а также бесцельные епархиальные и приходские реформы.

Поэтому перед нами в сущности не церковные реформы, искажающие все святое, а вполне светская революционная утопия, недостижимый и неисполнимый порыв к земному идеалу.

В исследовании этой утопии нам поможет не слишком оригинальная аналогия с «кремлевским мечтателем», как одобрительно назвал В. И. Ленина Герберт Уэллс.

Ленин-утопист

Хорошо известна одобрительная оценка Лениным деятельности социалистов-утопистов. В полемике дореволюционной и пореволюционной поры сам Ленин зачастую обвинялся в фанатизме и утопизме. Оно и понятно: большевистская затея с «государством и революцией», столь полно отразившаяся в одноименной книге Ленина 1917 г., выглядит беспочвенной фантазией, бредовым экспериментом, попыткой организовать государство из рыб и птиц, положив в основание двойную бухгалтерию (В. Шкловский).

Спустя три года, два фантаста, Ленин и Уэллс, ведут задушевные беседы в замерзающей и погибающей за окном России 1920 г.:

Мы начали беседу с обсуждения будущего больших городов при коммунизме. Мне хотелось узнать, как далеко пойдет, по мнению Ленина, процесс отмирания городов в России. Разоренный Петроград навеял мысль, которая раньше не приходила мне в голову, что весь внешний облик и планировка города определяются торговлей и что уничтожение ее, прямо или косвенно, делает бессмысленным и бесполезным существование девяти десятых всех зданий обычного города. “Города станут значительно меньше”, – подтвердил Ленин. “И они станут иными, да, совершенно иными”. Я сказал, что это означает снос существующих городов и возведение новых и потребует грандиозной работы. Соборы и величественные здания Петрограда превратятся в исторические памятники, как церкви и старинные здания Великого Новгорода и храмы Пестума. Огромная часть современного города исчезнет. Ленин охотно согласился с этим. Я думаю, что ему было приятно беседовать с человеком, понимавшим неизбежные последствия коллективизма, которых не могли полностью осознать даже многие его сторонники. Россию надо коренным образом перестроить, воссоздать заново.

Утопическая суть большевизма воплотилась в программе «военного коммунизма» 1918-1921 гг., которая включала в себя национализацию экономики, превращение всех предприятий в государственные, полный контроль за производством и распределением товаров, включая продовольствие, рабский труд в военизированной экономике, невиданный террористический и бюрократический контроль над всеми сторонами жизни человека. В кратчайшие сроки большевики с помощью декретов и насилия построили уникальную коммунистическую экономику и подошли вплотную к последней мере, которая бы увенчала здание социалистической утопии: упразднению денежного обращения.

Ленинская антиутопия

Итак, Ленин — утопист, фантаст? Не совсем. Его социальная инженерная деятельность вполне рациональна, так что красная утопия предстает в его мысли как необходимый и единственно научно обоснованный результат развития России и мира.

У него не отнимешь холодного механического расчета. Еще не захватив власть, Ленин сочиняет: «Учет и контроль – вот главное, что требуется для правильного функционирования первой фазы коммунистического общества». В годы после победы большевизма он чаще всего предстает бюрократом, клерком великого, но бесконечно скучного и мелочного дела.

Ленин считал утопический социализм фактом далекого прошлого, да и себя самого к мечтателям не относил. Его антинтеллигентские и вообще антинтеллектуальные настроения хорошо известны и нашли свое отражение в борьбе против программ Богданова, футуристов, Луначарского и Коллонтай. Он глубоко презирает все эти розово-кровавые мечты, предпочитая другое сочетание мечты и реальности. Какое же?

Прежде всего Ленин категорически отказывается предрешать, каким будет идеальное коммунистическое общество. «Мы не знаем, каким будет социализм в его окончательной форме, мы не можем этого предсказать», – отвечает Ленин Бухарину в 1918 г. на просьбу дать очерк будущего строя. И при этом Ленин засучивает рукава для повседневной террористической деятельности по приближению этой неведомой утопии.

Социальный сатанизм утопистов выражается в стремлении менять окружающую действительность, постепенно или рывком — безразлично. Гностик совершает прыжок в эсхатологию, во «вторую реальность», опьяняет себя светской гностической мистикой «будущего», «процесса», «очищения», «возрождения». Этот прыжок связан с духовным, а зачастую и реальным самоубийством, и во всяком случае с отречением от Бога.

«Прыжок в эсхатологию» совершают и гностик-активист М. Бакунин, и гностик-созерцатель Ницше. Совершает свой «прыжок в ничто» и Гитлер, с его мистикой прихода к власти, завоевания неопределенно огромного «жизненного пространства». В свою очередь модернисты приглашают Русскую Церковь прыгнуть в пропасть новизны, проявляя тем самым вовсе не веру, а слепую волю к обновлению.

Нестойкое и взрывоопасное сочетание утопии и действительности возникает в гностических идеологиях неслучайно. Осуществленная утопия всегда приводит именно к тому, чего она хочет избежать: пацифизм приводит к войне, стремление расширить «жизненное пространство» – к утрате территорий, призыв к обогащению и преуспеянию — к нищете и смерти, «учет и контроль» — к хаосу и т. д. и т. п.

«Военный коммунизм» немедленно — уже зимой 1918-1919 гг. – привел к неслыханной общественной катастрофе, опустошению городов, росту спекуляции и черного рынка, неравенству, систематическому террору, болезням и голоду. Утопия побеждает себя на каждом шагу, пока, наконец, не упраздняет сама себя с введением НЭПа.

Такое развитие событий вызывает разнообразные соображения, примиряющие утопию и действительность, причем такое примирение чаще всего столь же разрушительно как и утопия в чистом виде.

В деятельности церковных реформаторов, старых или новых, мы обнаруживаем тот же самый баланс утопии и холодного бюрократического расчета и насилия. Необходимое примирение реформаторов с «косной» церковной жизнью происходит в двух точках, о которых мы частично уже упоминали. Там, где невозможно ввести единомыслие, они провозглашают плюрализм мнений. С другой стороны, они прочно опираются на демократический характер обсуждения вопросов. Демократическое же волеизъявление, как известно, подтверждает ожидания демагогов, всегда обнаруживая в народных мнениях то, что необходимо для управления теми же массами.

Душа реформатора

Итак, мы выяснили, что в душе гностика энтузиазм неизбежно сочетается с приспособленчеством, а принципиальность – с двоемыслием. Но откуда же возникают столь разрушительные последствия деятельности утопистов, деятельности по существу оппортунистической? Чтобы уяснить себе это, мы должны обратиться к внутреннему миру человека, решившего изменять действительность вокруг себя.

Работа по осуществлению утопии не просто занимает ум и сердце человека и отвечает его практическим соображением. Такая работа дает новую почву для человеческого существования. Богоустановленный порядок в душе упраздняется, и личность отныне опирается лишь на внешние изменения социума, которые сама же и стимулирует.

В сфере идей, если перефразировать св. Василия Великого, мечтатель хочет придерживаться одних собственных своих мнений и внезапно приходящих в голову мыслей. А приходят ему те мысли, какие нравятся; нравятся же – какие угодно. Иными словами, революционное разрушение потому столь бесконечно, что совершается оно во имя неизвестного результата и с безумной невыразимой мотивацией. Как говорит один литературный гностик: «Все мои поступки здравы, все мои помышления безумны».

На деле это означает, что «кремлевский мечтатель» и ему подобные не имеют внутренней жизни. Поэтому ни он сам, ни посторонние лица не имеют возможности понять, чего он действительно хочет. Разумеется, он хочет действовать во имя разрушения чего-то старого и созидания чего-то нового, но не знает, что в мире нет ничего нового (Еккл. 1:9-10).

Отказ от сознания воли Божией, отказ сохранять то, что предано, приводит к утрате самосознания, непоправимо повреждает внутренний мир реформатора. Абсурдность и аморальность его мечтаний скрыты от него мыслью о том, что мы ничего не меняем, никаких реформ нет, а есть лишь возвращение (возвращения туда, где Русская Церковь никогда не была), лишь обновление (обновление жизни нестареющейся!). «Мы не сознаем, что мы делаем, и следовательно, мы ничего не меняем», – реформатор мог бы сказать о себе.

Программа реформ, как она отразилась в деятельности Межсоборного Присутствия, не созидает что-либо определенное, а лишь расчищает площадку для строительства неименуемого и неизбежного. Поэтому реформатор не ощущает своей ответственности за предлагаемые и проводимые им реформы. Они происходят как бы сами собой, потому что их требует какая-то безличная «жизнь», причем жизнь внецерковная или даже антицерковная.

Сознают ли реформаторы и обновители Церкви тщетность, избыточность своих усилий, видят ли они, что вне и против Церкви уже существуют антицерковь, и даже в нескольких вариантах: как политическая религия массовых идеологий, как обновленный католицизм или протестантизм? Нет, не сознают, поскольку для них не существует Промысел Божий и они не страшатся силы любви Господа нашего Иисуса Христа, которою Он возлюбил Церковь и предал Себя за нее (Еф. 5:25).

Поскольку описываемая нами духовная болезнь — это в чисто техническом смысле не ересь, то такое безумие легко заражает и православных христиан, не имеющих противоядия против гностицизма. Этим разрешается наше недоумение по поводу того, что в работе по перестройке Церкви участвуют и многие благонамеренные христиане. Их цели разумны и верны, но, в таком случае, безумно или бесстыдно их участие в разрушении Церкви.

Церковная реформа. Триумф и поражение

Гностическая революция в Церкви приходит к своей противоположности: человек настолько опьянен, что его уже устраивает любая наличная действительность. Он готов увидеть смысл во всем переменчивом и неустойчивом.

Революционная тактика диктует: «Разумеется, мы хотим проповедать модернизм, но если православные нас принимают за православных, то и это уже неплохо». Модернизм энергично проводит свою безверную индоктринацию, но скромно удовлетворяется тем, что чаще всего приходится действовать обманом и насилием. Ведь революционные лозунги для практика-утописта — это всего лишь условные знаки, символы его стремления к неосуществимому.

Разве не в этом корень поражения, на которое обречены модернизм и обновленчество? Поражения, как во времени, так и в вечности?

Что же нам делать?

Прежде всего надо помнить, быть догматически уверенным, что злой готов на любое зло, и враги Церкви сделают ей все то зло, на которое они способны. Обновители Церкви претендуют не на какие-то частные реформы, а на овладение Православием как целым. Поэтому опасность реформы невозможно преувеличить: она превосходит всякое воображение.

Впрочем, обратная, неказовая сторона антицерковной утопии — известная только православным христианам — состоит в том, что революционеры не имеют власти над реальностью.

Они владеют кажимостью, «второй реальностью», но не миром действительности, где человек безвластен перед Лицем Божиим и более всего – в Церкви, Церкви Божией, а не человеческой.

Роман Вершилло

Материал Церковная реформа и революционная утопия впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.