Да, меня одновременно шокировало и глубоко опечалило, что такая великая личность, как святой Иустин, сделала такие пограничные кощунственные замечания в адрес Достоевского. Я вообще не мог понять, почему он делал такие замечания. Однако не все святые совершенны, и я считаю, что в этом случае можно было бы приписать святому Иустину, который был очень образованным человеком, своего рода славянскую пристрастие или интеллектуальное слепое пятно. В конце концов, вы не найдете никаких похвальных замечаний от греческого Афона, но это только кажется, распространяется среди монахов образованных классов славянских народов. Это всего лишь мои личные предположения, чтобы объяснить, как уважаемые люди, даже святые, делают неправильные выводы о Достоевском.

Великий грешник – это «человек в высших экземплярах
своих и в высших проявлениях»
«настоящий хищный тип» и он же
«настоящий героический тип», которому как издержки роста
свойственны «страстность и огромная широкость. Самая подлая
грубость с самым утонченным великодушием. И между тем, тем
и сила этот характер, что эту бесконечную широкость
преудобно выносит, так что ищет, наконец, груза и не находит.
И обаятелен, и отвратителен», одновременно «выносит великие
впечатления» противоположного заряда. «Думать о хищном
типе. Как можно более сознания во зле. Знаю, что зло, и
раскаиваюсь, но делаю рядом с великими порывами. Можно так:
две деятельности в одно и то же время; в одной (с одними
людьми) деятельности он великий праведник, от всего сердца,
возвышается духом и радуется своей деятельности в
бесконечном умилении. В другой деятельности — страшный
преступник, лгун и развратник (с другими людьми). Здесь —
страсть, с которою не может и не хочет бороться. Там — идеал,
его очищающий, и подвиг умиления и умилительной
деятельности. Обе стороны под конец романа встречаются.
Злобствует на свой дар живучести среди безверия, подлости и
тщеславия». Здесь мы снова можем наблюдать у Достоевского
прежнюю фурьеристскую (или – шире – общегуманистическую)
оценку силы страстей в человеке как силы натуры, как признак
харизмы («дара»), что бесконечно далеко от ортодоксального
Христианства, напротив, рассматривающего страсти как «скверну»,
как атрибуты немощи падшего естества. Тогда как именно из
«величия» страстей, или величины грехов, в гуманизме происходит
«героическая», «великая праведность», или следующая, позитивная
(«христианская», в частности) фаза становления личности. «…
великий грешник после ряда прогрессивных падений вдруг
становится духом, волей, светом и сознанием на высочайшую из
высот. (Не объяснять читателю, просто вдруг). Всё дело в том,
что все зачала нравственного переворота лежали в его
характере…»
Иначе говоря, сила страстей в диалектике этого
неогностицизма является не просто издержкой развития целого, но
непременным условием; все страсти являются или полноправными
составляющими грядущего «синтеза» (как в фурьеризме), или, по
крайней мере, необходимым этапом становления их
рафинированного экстракта (как в нравственной космогонии
почвенничества). «…дело в том, что ОН много знает. Есть
синтез, есть целый архив выжитого, есть чувства, в которые
незыблемо верует».84 Слово «вдруг» у Достоевского лучше всего
передает, с одной стороны, иррациональность этого процесса, с
другой – его имманентность, или варение итогового продукта
(«синтеза выжитого») в собственном соку мифического
«организма» (то есть ветхого, падшего естества). «В НЕМ
усталость и равнодушие и вдруг (часто) быстрый порыв на
какое-нибудь дело (и большею частию развратное и ужасное),
часто и на благородное…»
поэтому «вдруг» – это механизм «преложения» (мгновенного
превращения) многогрешности в святость, страстей – в
добродетели. Одним из таких «порывов» и «прорывов» к
нравственному полюсу и становится «христианство» Великого
Грешника: «Но вдруг он поражается одним» внешним событием
«и непосредственно становится христианином»,86 в самом себе
черпая духовную силу для осуществления этого переворота.87 При
таких условиях «широкость» «высшего человеческого экземпляра»
как выразителя самой человеческой природы, конечно же, должна
быть оправдана на уровне экзистенциальных законов самого бытия:
«В НЕМ, хищном типе, страстная и неутомимая потребность
наслаждения жизнию, живою жизнию, но в широкости ее ОН не
желал бы захватить слишком видный жребий (Наполеона,
например…)»,88 потому что скромен он тоже героически,
сверхчеловечески. Как говорится, его харизма дает ему право делать
непозволительное… Таким образом, падшее, страстно-греховное,
противоестественное состояние человеческой природы здесь
определяется как естественное, что является общим местом
европейской антропологии неогностицизма эпохи: даже если она
лояльна Христианству, как фурьеризм, шеллингианство и
гегельянство, или даже апологична по отношению к нему, как
почвенничество, само грехопадение человека включается здесь в
систему творения Божия, как одна из его закономерностей или
естественных периодов развития.

Мне кажется, это он все себя писал. Но какая мерзость! Какое оправдание греха! Между “хищным типом”и “героическим типом “знак равенства. Великий человек в этом понимании – это по сути антихрист.
Т.е. величие человека Д.оценивает величиной его страстей. Чем больше страсти, тем, стала быть, больше масштаб и величие.
Я начала читать Ваш труд. Чем больше узнаю о Д., тем больше омерзения и изумления, как? КАК? этот антихристианский писака сумел всех облапошить?
Он – апостол Антихриста.

Олег, то,что Вы называете ненавистью, – это вообще-то ревность по Богу. Это ненависть к неправде, к ряженому, который под личиной христианского всепрощения вносит на самом деле тонкий духовный яд. И судя по тому, как много неокрепших душ поддались на этот обман, он не так безобиден, как кажется Вам. Любая ересь – это сатанинское нападение на Церковь, на чистоту веры. Вам видимо, не больно, что это происходит, вы хотите быть милосердным и терпимым к таким лукавым соблазнителям.
Я знаю тех, которые еще не придя в Церковь, не зная основных понятий христианского трезвения, Алешу Карамазова считают святым праведником, а Зосиму, эту лукавую пародию на старца,- как образец старчества.
Слава Богу, что я в самом начале своего воцерковления прочитала много трудов святых отцов и получила прививку истинного православия, узнала, как легко можно принимать зло за добро, как легко впасть в состояние прелести, что даже святые попадались на эти удочки. Но те, кто начинают свой путь в Церковь через Достоевского, одобренного даже церковными авторитетами и провозглашаемого великим православным писателем, вот они какую получают прививку?
Они изначально пропитываются извращенными образами и подменой православия. И отделить полезное и доброе тут уже не получится. Да и вы не смогли назвать, что у Д. полезного и доброго. Слезливая мысль о слезе ребенка? А вот премудрая мученица София, не посмотрела даже на страдания своих дочерей и благословила их на муки. Так что эта слеза ребенка, все как у Д. дешево-слезливое и на потребу сентиментальной публике.
Упрекая в ненависти, не худо вам бы ознакомиться, какими эпитетами называл прав. Иоанн Кронштадтский Льва Толстого и как гневно клеймил его, не учитывая все то полезное и доброе, что было в его творчестве, на мой взгляд, куда более талантливого и честного, чем творчество Д.

Олег,нет у ФМД “сложной богословской проблемы”.О “ненависти”-Это как кто прочитает.

И к чему же “полезному” и “доброму” ересь прилепилась? Поделитесь своим “взглядом”.

Не думаю, что знакомы, мне, по крайней мере, об этом ничего не известно.