Вопрос правильный. Христиане должны иметь великую сходимость в художественном вкусе. Это определяется, кажется, самим строем Христианской души – настолько она тонка, ранима, нежна – что ее тяжко травмирует как безвкусица и пошлость масскульта, так и большевистский культурный нигилизм церковного модернизма XX и XXI столетий.

Представителями старой церковной России, то есть того обычая, который был Промыслом Божиим сохранен и донесен до нас вопреки всем потугам интеллигентского романтизма, являлись несколько известных коллективов. Это Юрловская капелла, хор Матвеева, за рубежом — хор Жарова. При всех отличиях в характере их пения, в них присутствует та трогательность и сила религиозного чувства, которая несовместима ни с каким эстетизмом.

Хор о. Матфея Мормыля также можно отнести к этой истинно академической традиции.

А вот записи лондонского хора отца Михаила Фортунато к ней, увы, не относятся – хотя некоторые вещи на первый взгляд кажутся сильными. Наверное, потому, что нерв, связывающий подлинное современное искусство с настоящим старым искусством, здесь заменен сверхэстетизмом. И это никак не признак профессионализма.

Конечно, надо смотреть на репертуар. Мы стоим на том, что обязаны принимать дореволюционный обычай Русской Поместной Церкви, то есть Церкви Российской, огражденной властью Российских императоров. И благодаря этой внешней власти — расцветшей в художественном и музыкальном богатстве, которого и близко не имели греки 18-19 века, прозябавшие под властью Османов, и не имеют его сейчас. Но наши доморощенные русофобы ненавидят Империю. Именно отсюда, вне всякого сомнения, растут корни той ненависти к наследию Русского классицизма, которая отличает и Свято-Тихоновский институт, и Париж и Лондон. Некоторым исключением являлся в прошлом столетии Джорданвилль.

Художественная свобода умерла с падением крепостного права.[1] Это именно так. Ведь революция во вкусах началась в 1850-1860-е годы.

И нет ничего выше «лебединой песни» Русского классицизма — ампира.

Пушкин — ампирный писатель.[1]

Это мало кто понимает.

А. Ф. Львов — великий ампирный композитор. Ничего лучше его «Вечери Твоея Тайныя» в авторской церковной музыке нет и не будет. 

Надо просто полюбить то благочестие, которое дышит у Веделя, Ломакина, Дегтярева, Львова, других известных и неизвестных музыкантов имперской эпохи.

Сам принцип построения фразы у Львова в «Вечери Твоея» можно сравнить с композиционным принципом ампирного фасада, например, Росси или Воронихина. Это огромное и ровное пространство, которое зрительно подчинено единой точке, единому перелому — скажем, верху пологого фронтона. Думаю, аналогии очевидны.

Но и барокко являет высочайшую силу восторга, умиления, потрясения — причем эти чувства религиозные.

Например, Херувимская Веделя.

Ее можно сравнить с фасадом Успения на Покровке, взорванной революционерами.

Не надо стыдиться религиозного чувства.

Как сказал великий зодчий Савва Чевакинский: Храм – это дом Божий, в который архитектор вкладывает свой восторг.

Эти убийцы всего прекрасного убили само понятие и зрительной, и музыкальной красоты, дискредитировали его, оклеветали его. Так, движимый идеями гнозиса («луковица» воплощает в себе идею глубокого молитвенного горения к небесам, через которое наш земной мир становится причастным потустороннему богатству»), Евгений Трубецкой в своем «Умозрении в красках» ругательски обзывал совершеннейшие барочные и классицистические формы московских храмов «самоварами» и «репами», по сути подводя интеллектуальную базу под их будущий снос большевиками. Теперь уродство иконописи или фресок современных «изографов», архитектуры «Щигров», пения «Афонским» или «Валаамским» роспевом, более напоминающими песни акына в степи, считаются аскетичными и духовными. Красота недопустима. Земная, изобразительная красота! Искусство России 19 века под запретом – благодаря искусствоведу Ирине Языковой и множеству других наследников Флоренского и Евгения Трубецкого.

Да, это важнейшая грань современного модернизма, это часть его ортодоксии.

Ненависть к земной красоте в данном случае является проявлением их ненависти к истине.

Ведь лицезрение красоты небесной земными очами и земным ухом невозможно иначе, чем благодатью Божией.

Только верой ум возносится к созерцанию первообразного, согласно догмату Вселенского собора. Нигилисты же хотят земным ухом и земным оком видеть это невидимое, совершая гордый бунт против Богом установленных законов и гордо разрывая дореволюционный обычай и школу.

Отсюда символизм, поставленный на место гармонии и грации. Отсюда сектантская эстетика голого короля и его окружения, воочию видящая уродство и поздравляющая с успехом.

Молиться, возносить ум к Богу, под такую «музыку» невозможно, можно только медитировать над своим «я». Испытывать восторг, умиление, потрясение пред такими изображениями также невозможно – только превозношение сноба над «профанами», не читавшими Трубецкого и Флоренского.

И воистину нам надо быть в Церкви детьми.

Тем ребенком, который не стыдится своего Боголюбия, своей принадлежности большой культуре и своего умиления пред истинной красотой.

И заявляет, видя и слыша сектантские, превозносимые модернистской тусовкой «шедевры»: а король-то – голый.

Правда, для этого необходимо недетское мужество.

Протоиерей Владимир Переслегин

См. также

Новое в церковном искусстве и антиискусство

Примечания

[1] Наблюдение архитектора В. И. Якубени.

Материал Архитектурно-музыкальная миниатюра в красках впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Зачем говорить о культуре?

А откуда возникает культура? Почему при разговоре об искусстве возникает тема культуры? Об искусстве рассуждали и древние авторы, но о культуре почему-то не говорили.

Культура и искусство связаны друг с другом, но непонятно каким образом. То ли искусство есть высшая степень культуры, а культура – искусство, приспособленное для потребления культурными людьми. Искусство и культура как будто противоположны как высокое – низкому, творческое – нетворческому. Или, может быть так: когда творит Леонардо да Винчи – это искусство, когда массы рассматривают репродукции его картин – это культура, а когда рассматривают обертки с изображением Джоконды – некультурность?

Возможно, никакой культуры нет, а есть только культурные люди, которые тоже занимают неясное, промежуточное положение. Их значительно больше, чем художников и тех, кто умеет понимать искусство, но гораздо меньше, чем людей некультурных. Но так ли это?

Или еще одно предположение: культура вообще мнимое понятие. Ему ничего не соответствует, кроме предрассудков культурных людей.

Каждое из этих предположений можно разобрать, и это было бы не бессмысленным и не бесполезным занятием, но надо сначала понять одну важную вещь.

Философия культуры и искусства

Проблема «Искусство и культура» решается философски, и иначе решаться не может. Когда люди говорят о культуре и искусстве, они философствуют, хотя бы не замечали этого. Им кажется, что они просто рассказывают о том, что увидели в музее или на местности и какие мысли с чувствами их при этом посетили. Слепота делает спор бесполезным, не дает разобрать, что мы говорим верно, а что нет.

Рассуждая об искусстве и культуре, мы испытываем, что такое человек, что он делает в созданном Богом мире. Мы решаем вопросы эстетические, важные и основательные: о добре, красоте и совершенстве.

Я попытаюсь обратиться к основаниям эстетики и рассказать о том, как искусство говорит нам о человеке, о каком человеке и что из этого получается. Я бы хотел также увидеть, чем все это похоже и не похоже на культуру. Потом я расскажу о том, что делает культура и чего она никогда не делает, хотя и обещает это.

Невысокое мнение об искусстве

Начнем с того, что классики эстетики – древние христианские и античные авторы – не говорят ничего о культуре, разве только как о традициях народов и племен, и говорят по большей части неодобрительно.
Более того, эти же авторы не расположены и к искусству, ценят его невысоко.

Платон об искусстве

Посмотрим, что говорил об искусстве Платон (в изложении А.Ф. Лосева):

За творчеством поэтов надо бдительно следить и постоянно думать, как бы они не сказали чего-нибудь лишнего. Свободно же творящих поэтов нужно просто изгонять, их произведения уничтожать, а детям и школьникам вообще запрещать ими пользоваться. Все свободные поэты – шарлатаны и развратники. Пусть они сочиняют только молитвы богам, да восхваляют добродетели. Поэзия вообще никак не должна развиваться. Самое лучшее состояние поэзии было в Египте, где в течение десяти тысяч лет, по Платону, в поэзии повторялось одно и то же, и творчество ни на миллиметр не двигалось вперед.[1, С. 107]

Согласно Платону,

у Гомера возникает множество совершенно неприемлемых художественных образов, с которыми нужно не только бороться, но нужно прямо их изгонять из памяти образованных людей, особенно детей и подростков. Отсюда а) в логическом отношении гомеровские изображения лживы и противоречивы, б) в моральном отношении они безнравственны и губительны, в) в общественном отношении и особенно г) в педагогическом отношении они поселяют разврат и разложение, д) в художественном отношении они фальшивы и безвкусны и, наконец, е) в религиозном отношении они кощунственны, богохульны и основаны на дерзкой и балаганной трактовке небесных богов, подземных богов и героев.[1, С. 82]

За этим рассуждением стоит платоновская философия, которая учит о том, что Бог сотворил совершенный мир и расположил в нем все в порядке. И мы с этим можем только согласиться (Прем. Сол. 11:21-27). Вот какова роль художника: он лишь подражает порядку, создает копии совершенного мира, который существует и без него.

Искусство – копия, а не оригинал

Плохо в искусстве уже то, что это копия, а не оригинал, тогда как сам мир Божий доступен всем и каждому. Это первое, в чем можно упрекнуть искусство.

Мир и без всякого искусства говорит о Боге, Создателе мира (Рим. 1:19-20 и Прем. Сол. 13:4-9). Значит, созданные человеком копии отдаляют человека от оригинала, причем от такого, который сообщает человеку самое важное из того, что можно узнать естественным образом.

Искусство – копия, и к тому же плохая

Но даже это не все недостатки искусства. Все произведения искусства – копии нравственно и интеллектуально несовершенные. Человек – творец и зритель произведений искусства – в той или иной мере духовно болен неведением и другими страстями. Этим отсекается всякий культ искусства.[2]

И здесь дело не в том, что Джоконда реальная, если бы мы с ней познакомились и с ней поговорили, рассказала бы нам о миропорядке лучше, чем ее портрет. Нет, этого Платон и другие разумные эстетики не говорят. Нам противен не только культ искусства, но и культ природы и поклонение живым людям.

Дело в том, что красота усматривается умозрительно, через глаз, и все же не глазом, а умом.

И вот мы получаем следующую картину: есть Божий мир, порядок, красоту и доброту которого надо усматривать не глазами, а умом. И есть видимые и осязаемые копии этого мира.

Из всего этого вытекает вывод о том, что искусство как будто не нужно. Оно даже вредно, и ему не должно быть места в идеальном государстве и в Церкви. И все-таки такое окончательное суждение ни философы (и даже сам Платон), ни Святые отцы не выносят. И вот, учитывая обстоятельства, зачем нужно искусство?

Зачем нужно искусство? Что оно делает?

What theme had Homer but original sin?[3, P. 214]

На этот вопрос есть ответ, вернее, несколько ответов. Искусство полезно, потому что рассказывает о Божием мире, о мучениках,[4, С. 116-119] наставляет в вере.[5, С. 29-30] Но есть и более общий ответ, который может нам пригодиться.

Человек сотворен Богом, но он несовершенен, поражен грехом и знает это. Есть те, кто этого не понимают, но о них мы пока не говорим. И вот такой человек изучает мир, созданный Богом, и изучает себя, определяет свое место в этом мире, и тогда видит, что его место – место кающегося грешника. Его положение несамостоятельное, не им определенное.

Так в искусстве смешаны польза и вред, и этим оно не отличается от других человеческих дел.

Человек изучает мир и себя более или менее несовершенно. Если же такой человек овладел мастерством в каком-либо роде искусства, он может рассказать другим о том, что он узнал. Его рассказ вызывает у зрителя и читателя катарсис, то есть заставляет пережить то, что испытывает на себе герой трагедии, скажем, Антигона или Гамлет. Через это сопереживание человек очищается от своих страстей, испытывая страдание не взаправду.

Вот почему портрет Джоконды работы Леонардо да Винчи лучше рассказывает нам о мире и человеке, чем сама Джоконда. Она увидена и мастерски описана знающим человеком, знающим о человеке и знающим свое искусство и его пределы.

«Искусство – это тот же строй, как мир», – пишет В. Фаворский, и это верно в самом существенном смысле.[6, С. 38] А если не тот же, то мы имеем дело уже не с искусством, а с подделкой.

Вот что мы можем сказать об искусстве. Как со всем этим связана культура? У нее подход другой, и теперь мы сравним эти два подхода.

Культура и искусство

Культура и искусство по-разному подходят к одним и тем же вопросам.

Искусство

Один философский взгляд мы только что описали:

• страстный и несовершенный человек исследует свое положение в этом мире;
• пластическими средствами рассказывает о том, что узнал;
• с помощью сострадания исцеляет страсти в душе зрителя.

На каждом этапе результаты получаются более или менее несовершенны. Человек исследует мир и себя несовершенно, рассказывает более или менее хорошо.

Наконец, искусство, конечно, не делает человека бесстрастным. Из трагедии человек узнает о своем бедственном положении, о том, каково оно, и приходит к мысли, что в этом бедственном положении есть что-то порочное: грех и страсть, а также нечто общее всем людям: неизбежные условия человеческого существования. Но от страстей и неведения он не очищается, разве только узнаёт, что такое очищение возможно.

Культура

Культура обращается к тем же вопросам и тоже решает их философски. Философия культуры состоит в признании того исторического факта, что человек возделывает мир вокруг себя. Он сам создает культуру, как бы странно это ни звучало, особенно после того, что мы сказали об искусстве.

Культура – это то, что человек делает с окружающим миром вокруг себя. Причем окружают человека люди, а не вовсе предметы, как можно было бы подумать. Для культуры предметы – только символы, следы людей. Человек возделывает природу, чтобы влиять на людей и на себя самого.

Все это действительно существует, но наряду с этим в культуре есть нечто мнимое. Мастеру кажется, что он устраивает вокруг себя порядок, приводит в порядок то, что было нехорошо устроено. Созданный человеком порядок действует на других, но уже не через катарсис. Мы не испытываем никакого страдания в хорошо сохранившейся деревне или в старом городе. Мы испытываем страдания только в связи с культурными утратами, но очищение от этого не происходит.

Порядок, созданный мастерами, действует на душу как бы атмосферически, через саму жизнь в хорошо устроенном доме, например. Опять же согласимся, что жить в красивом доме лучше, чем в некрасивом.

И все-таки что-то здесь не так.

Невысокое мнение о культуре

Во-первых, как мы знаем, мир сам по себе, и без человека-мастера, хорошо устроен. Культура этого не отрицает, но выводит за скобки, предлагает забыть об этом на время и сосредоточиться на работе. Культурная работа представляется долгом человека. Это верно, но вопрос об этом надо отдельно исследовать, а не принимать, не раздумывая, вместе со специфической философией культуры.

Во-вторых, независимо от культуры положение человека в этом мире несчастное, бедственное. Человек по большей части страдает в этом мире, претерпевает, а не действует. Если вникнуть, многое из того, что нам представляется действием, является страданием.

В-третьих, хорошая в эстетическом смысле и традиционная обстановка не очищает душу. Человек меняется или не меняется по своим внутренним мотивам.

Следовательно, культуре присущи деятельность и педагогика в большей мере, чем мысль и понимание того, что такое человек. Деятель культуры самозабвенно действует ради воспитания других, а это как раз и ослепляет душу, заставляет хотя бы на время забыть о тщетности человеческих усилий.

Культурный продукт несовершенен, как и произведение искусства. Разница только в том, что произведение искусства непременно содержит в себе понимание своего несовершенства. Тогда как культурная работа направлена на то, чтобы на время забыть о несовершенстве и тщетности человеческих усилий.

Но даже если бы культура была самой совершенной, несовершенство подстерегает нас со стороны потребителя. В совершенном доме живет несовершенный человек, и это его несовершенство может быть только понято, а не исправлено.

И даже это еще не все.

Культура, искусство и общественное благо

Хотя искусство и культура могут служить общественному благу, за мыслью о культуре как об общественном благе стоит неверная философия. И мы сейчас об этом рассудим.

Порядок в Божием мире невидим, он видим только через рассматривание творений (Рим. 1:20), и творений, понятно, не человеческих.

Всякий создаваемый человеком порядок будет носить на себе отпечаток его несовершенства. Поэтому произведение искусства считается лучшим или образцовым в сравнении с другими произведениями одного и того же рода. И понимать искусство можно лучше или хуже, и нужно стремиться творить и понимать лучше всех. Такое соревнование дает обильную пищу для тщеславия, столь обычного среди художников и знатоков искусства, но в то же время критерии «лучше-хуже» невидимы, объективны и не зависят от мнений. Искусство побуждает видеть невидимый порядок, который совершенен. И оно учит презирать общественный беспорядок, который существует по причине человеческих грехов.

Культура творит видимый порядок, созданный руками человека. И этот порядок видит человек несовершенный, больной страстями. Таково положение вещей. Следовательно, культура не только не очищает, она образовывает человека по примеру чужого несовершенства.

Выводы

Каков же наш вывод? Культурная деятельность полезна, но философия, которая стоит за ней, страдает слепотой. Культурной деятельностью можно заниматься с пользой для общества, причем пользой как мнимой, так и истинной. Ею можно с таким же успехом заниматься бессознательно, не понимая, что делаешь. Не понимать значит понимать неправильно.

Разумеется, художник тоже может отказаться понимать, что он делает, но в таком случае его произведение уже не будет предметом искусства. Мы не должны впадать в фетишизм, считая все сделанное художником непременно произведением искусства.

Иначе говоря, разница между культурой и искусством состоит в мысли о Боге, о человеке, как он есть, то есть пред Лицем Божиим. Поэтому культура и искусство – человеческая деятельность, но разного рода, с разными мыслями, и мыслями о разном.

«Всякое представление автора о Боге есть композиционное начало», – записывает В. Фаворский.[7, С. 51]

Поэтому есть искусство и не искусство, антиискусство. А культуре ничего не противоположно, потому что и некультурность тоже есть степень культуры, пока человек продолжает владеть родным языком.

Се удалихся бегая и водворихся в пустыни (Пс. 54:7)

Итак, искусство и культура внушают нам разные представления о человеке:

• он страстен, беден, болен и смертен;
• он добр, мастеровит и оставляет бесконечным потомкам устроенную вселенную.

Тема искусства – человек, каков он есть на самом деле, а тема культуры – человек, которого на самом деле нет, он всегда только создается, воспитывается. Можно жить в ужасных условиях и видеть красоту творения, и наоборот, потому что безобразие надо ненавидеть, а красоту знать и любить. И зависит это не от видимого, а от невидимого порядка в душе.

В конечном счете плохо то, что культура не исполняет своих обещаний, она всегда стремится, но никогда не достигает своих целей, и этим занимает мысли, не дает хотя бы разочароваться в своих силах и успокоиться от дел.

Наконец, рассмотрим гипотетический случай. Допустим, деятель культуры будет помнить обо всех неприятных истинах относительно культуры и поменяет свою философию. Что он будет делать?

Я думаю, он удалится в пустыню.

Роман Вершилло

Ссылки

1. Лосев А. Ф. Высокая Классика. М.: АСТ, 1974.
2. Вершилло Р. А. Литературная ересь // Moral.ru. 2005. URL: http://www.moral.ru/liter_eres.htm (дата обращения: 20.01.2017).
3. Yeats W. B. Vacillation // The works of W. B. Yeats. Ware: Wordsworth, 1994. P. 212-215.
4. Деяние 4-е Седьмого Вселенского Собора // Деяния Вселенских соборов, изданные в русском переводе. 2-е изд. Казань, 1891. Т. 7.
5. Иоанн Дамаскин св. Слово первое // Три защитительных слова против порицающих святые иконы или изображения. СПб., 1893.
6. Фаворский В. А. Об искусстве, о книге, о гравюре. М.: Книга, 1986.
7. Фаворский В. А. Воспоминания современников. Письма художника. Стенограммы выступлений. М.: Книга, 1991.

Материал Культура или искусство впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Знал ли Сидоров в 1970-е годы, когда писал еще живую послевоенную деревню, что старой России, его и нашей России – уготовано исчезновение, что ее не будет, что “у деревни нет перспектив”, как сказал он в своем последнем интервью.¹

Он не знал, его искусство это знало. Языком искусства это было сказано тогда, когда никто – и он сам – так не говорил. И, тем не менее, сказал. Это и есть реализм, это и есть трагедия.

35 мужиков ушли на Войну из его деревни – один вернулся живым. Вот он стоит перед старым домом в деревне Подол Вышневолоцкого района Калининской области. День Победы. Всенародный праздник. Ясное небо, весна, светящийся красный флаг, дети. Но их голоса почему-то не слышны. Картина поражает оглушительной тишиной. В этой звенящей тишине глубокая печаль за Россию, за одинокого фронтовика, за обреченный на запустение дом. Непостижимым образом зритель понимает, что две маленькие играющие девочки и искалеченный на Войне старик не остановят время.

У Сидорова есть трагизм, он стал заметнее теперь. Сидоров не стремился к нему, но он проступил, так как присутствовал в самих установках его творчества. Это был суд над временем через пейзаж.

Этим реализм отличается от соцреализма и романтизма. Это художественно выраженная правда. Он сознательно отказывался изображать ложь: «новь Нечерноземья», трактора, комбайны, МТС и «центральные усадьбы совхозов».

Это была его позиция.
На этом утверждался его авторитет среди художников в годы нашей юности. Он не был антисоветчиком. Но он отказывался примирить старую Россию с полетом Гагарина. Так как такое примирение было бы ложью, несовместимой с подлинным искусством.

Штурм космоса и покорение рек, строительство нового строя и ковка нового человека – вся эта гордыня и пафос встретили в художниках русской деревни безмолвную, но непримиримую оппозицию. Как в Валентине Распутине, так и в пейзажистах – деревенщиках. Если и появляются на их холстах самолеты и трактора, то скорее как насекомые-паразиты на прекрасном теле северной России.²

И по чести сказать, работы А. Н. Макарова, В. Сидорова, В. Стожарова, Е. Зверькова трогают меня больше, чем непревзойденные пейзажи Туржанского, Петровичева, Бялыницкого-Бирули, они трогают больше, чем работы Левитана. Там грусть, там романтика. Там любование Россией.

А здесь, у советских деревенщиков – хоть и малозаметный, но горький плач по обреченной Новым временем, по затопленной России. И отказ принять убогую грядущую новизну на неизбежном пепелище.

Только Федор Васильев с его трагизмом в пейзаже равен им.

Вот три крохотные фигурки детей пересекают картину. Они бегут к старому крепкому дому в два окна, главному персонажу большинства монументальных работ Сидорова. Его фасад обрезан краем холста пополам. Эти полдома держат композицию. Это художественное олицетворение старой России, она не сдвинулась с места, она неизменна. Но она уйдет, исчезнет из поля зрения, так как сдвинется влево сама рама времени, движимая совсем другим ветром. Знал ли об этом художник? Об этом говорит только сама его живопись. И в этом – в отсутствии литературной версии высказывания – классическое изобразительное искусство.

Или вот группа детей, две девочки и восемь мальчиков, в летний полдень (тени их самые короткие для тверских широт) играют у деревенской околицы. Игра мальчиков очень современная: футбол; воротами служит створ огромных сараев, покрытых осиновой дранкой. Знал ли Сидоров, что из многих десятков прекрасных детей, позировавших ему в Подоле в середине и конце 1970-х, перестройку и революцию 1990-х переживет только один, остальные будут убиты, отравлены, сопьются, умрут, не дожив до 45 лет? Нет. Он увидел и понял это, когда ему самому было уже 75. Но непостижимым образом полотно содержит эту правду. Точно. Когда зритель глядит на эти прочные, сознательно гипертрофированного Сидоровым масштаба постройки старой России, написанные им вровень с небом и крохотных малолеток на их фоне, его охватывает не радость о счастливом детстве брежневской поры, а тревога, что крытые щепой монументальные сараи не смогут защитить играющих подростков своим могучим охватом. Они сами беззащитны.

Он не знал, но отказ от идеологии сам диктовал правду, которой художник следовал. Он не знал, его искусство знало.

Что мешает считать эти холсты лептой в строительство “новой жизни”? Да то же, что и «Прощание с Матерой».

Со времени Эсхила трагедия выражает языком искусства непреодолимое человеческими силами противоречие между стремлением человека к неизменной и неподвижной правде и красоте и роковой обреченностью человека с его земной красотой, с его человеческой правдой и памятью – на забвение, разрушение и земное небытие. Человек обречен на смерть. Но не бунт отчаяния и не безумное творение нереального мира, не суицид и не революция разрешают трагедию.

Когда Пушкин запечатывает беззаконный суд над невинными детьми беззаконного правителя, это всеобщее беззаконие, краткой ремаркой: “Народ безмолвствует”, трагедия разрешилась. Свет есть, и он не в противостоянии героев, а в душе читателя, увидевшей тот же свет в душе автора. Здесь рука, протянутая нравственным человеком такому же, как и он, слабому. Не падай духом. Есть Бог.

Ты не можешь это преодолеть. И ты не можешь с этим смириться. И ты склоняешься перед Тем, Кто поставил тебя в такие условия и дал тебе любовь к добру и правде, не позволяющую принять переменчивость и ложь. И в этом – истинно человеческое. Та жажда Бога, благодаря которой многострадальный Иов выносит приговор смерти. “Я знаю, что Искупитель мой жив”.

Человек ставит вопрос, ответ на который – не у него.

Это признак истинного искусства, так как вопрос правильный.

Ветер дует, а Россия обречена. Облака плывут, а русская деревня скончалась.

Полет Гагарина убил Россию. Русскую деревню, и даже русский советский колхоз. Революция окончательно покорила умы, окончательно победила. И неважно какая именно революция: научно-техническая, гендерная, цифровая, криминальная, нравственная, духовная.

Время долгого «Прощания», время бесконечно «уходящей Руси» кончилось. Революция, сделавшая масскульт неотличимым от классики, космополита неотличимым от патриота, священника неотличимым от актера³ – состоялась.

Облака плывут, березовый ветер веет, и немногие дома, срубленные до революции, еще стоят на своих местах. Но былой России уже нет. А новой – для нас – не будет, и нам ее не надо. Это не та Россия. Почему смотреть на эти облака больно? Потому что под облаками то, что осталось от России.

Там страна, для которой тема гневного патриотизма -– «санкции», то есть запрет Запада жить, есть и выступать на Западе. Лишенные стыда руководители, сами не понимающие своего позора. Лишенные стыда спортсмены и медиа-звезды. Лояльный и даже льнущий к их «успешности» частный человек.

Так вот она, та жизнь, огни которой не хотели воспевать деревенщики. «Пожар» Распутина, гибель Кондопоги и Лядин, разломанные и сгоревшие в пустых деревнях дома – неотличимы от успешности и уверенности в завтрашнем дне ее бесстыдных функционеров.

Все деревенщики остро чувствовали беззащитность Христианской культуры после гибели Христианского государства. Но “жизнеутверждающий” пейзаж Сидорова имеет такую силу обобщения образа, что предмет плача делается монументальным, противостоя самому непостоянству и обреченности на уничтожение. Вот откуда этот последовательный отказ от деталей, эта монументализация деревьев, людей, берегов реки, неба. Этот поиск монументального цвета в станковой живописи.

Сидоров нашел цвет стены — на холсте. Тот же пронзительный глубокий синий, что в стенописи бежецких храмов второй четверти XIX века. Тот же пронзительный цвет женской одежды, что и у «мезенских вдов».

Бескорыстному Сидорову ничего не надо было от нас и никто из нас ничего не мог ему дать, так как не мог вернуть утраченную, но еще живую в его душе Россию.

Россия ушла, деревня кончилась. Под небом пустая земля и красивое старое дерево с засохшей кроной и вороном. Никто из людей не знает, что впереди и даже не у кого спросить.

Но есть Бог.

В Нем скрыты все приговоры и судьбы.

9 января 2021 года Валентин Михайлович Сидоров скончался, исповедавшись и причастившись Святых и Животворящих Христовых Таин.

Его искусство продолжает задавать вопрос, а ему самому уже известен ответ.

Такова награда реалисту.

Протоиерей Владимир Переслегин

Ссылки

¹ «Завтра», январь, 2021 г. №2 (1412)

² См., например, картину В. Ф. Стожарова “Село Большая Пысса. Весна. “ 1971 г.

³ Фильм «Остров».

Материал О трагизме в искусстве впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Искусство пластическими средствами исследует условия человеческого существования, возможные ответы на центральный вопрос человеческого существования.

Художник есть тот, кто усвоил истинную мысль об истине и лжи и способен передать ее средствами искусства.

Художник должен сознательно относиться к тому, что он видит, и к тому, что он создает. Предмет следует изображать таким, каким он представляется не только глазу, но и уму.

Искусство внедряет мифы второй реальности и исцеляет от них. Оно заставляет зрителя возвращаться в подлинную реальность, пережив на время ужас отпадения в мир как театр, где действуют духовно больные люди, опьяняющие себя и других светской мистикой.
От зрителя искусство требует готовность чисто и апрактически наслаждаться истиной красоты.

Произведение искусства только кажется зрителю совершенным и никогда не бывает на самом деле таковым. Поэтому следует говорить не о совершенных, а об образцовых сочинениях, которые следует изучать и которым следует подражать.

Высшим родом искусства является литература, а в литературе – трагедия, которая показывает противоречия человеческой жизни как неразрешимые в посюсторонней жизни.

Злоупотребление искусством

Искусство обманывает ум и зрение для того, чтобы сказать правду уму и сердцу. Подражательная, обманная природа искусства делает его ненадежным способом усмотрения порядка.

Способность искусства создавать вторую реальность открывает возможности для злоупотребления, потому что сопереживания и очищения может не возникнуть. Зритель может не захотеть возвращаться в реальный мир из второй реальности. В таком случае искусство производит демоническое замыкание человека в себе.

Признаками замкнутости являются мифы о гениальности людей искусства, об идеальном совершенстве произведений искусства; о великой литературе и т.п.

Сайт Два града

Материал Искусство впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Выступление на XX Всероссийской научно-практической конференции “Филология и школа”: наследие русской словесности и проблема идеала. 23 ноября 2010 г.

Протоиерей Владимир Переслегин

Я, свет, пришел в мир, чтобы всякий верующий в Меня не оставался во тьме.

Доколе свет с вами, веруйте в свет, да будете сынами света.

Ин. 12:36,46

Проблема идеала, вера в идеал… Откуда она?

Идеал есть недостижимая цель, идеал есть то, чего нет в реальной действительности. Согласно Эммануилу Канту, идеал рождается в голове конкретного человека – и этим отличается от Платоновской идеи. Идеал немецкой классической философии – “поведение божественного в нас” Канта – хорошо понятен современному человеку, с легкостью произносящему: “Бог у меня в душе”.

Но Свет, который проповедует Церковь, не является идеалом, а Существующей в действительности Личностью Бога.

Аз есмь Свет миру. Аз есмь Путь и Истина и Живот.

Аз есмь – глаголет Господь. Бог есть совершеннейшая Сущность, Тот, Кто есть.

Надобно, чтобы приходящий к Богу веровал, что Он есть, и ищущим Его воздает, – учит устами Апостола Павла Святая Церковь (Евр. 11:6). Вера же есть уверенность в невидимом (Евр11:1). Веровать в Бога – значит иметь живую уверенность в Его бытии, свойствах и действиях и всем сердцем принимать откровенное слово Его о спасении рода человеческого (Православный Катехизис. Часть первая. О вере).

Вера Пушкина была соответствующей этому Православному Исповеданию религиозной верой “во области заочны”. Великому поэту в голову не приходило вторгаться в эти области или спасать кого-то своей поэзией и прозой. И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал. Пробуждение добрых чувств. Призыв милости к падшим. Чем не высокая цель в искусстве? Или: Цель поэзии – сама поэзия, – написал он в другой раз (письмо Вяземскому). В этом он созвучен Моцарту, считавшим задачей своей музыки “просто” доставлять удовольствие слушателю. Какая благородная простота, смирение, человеколюбие и высокий аристократизм слышатся в этих “скромных”, вполне “земных” задачах великих гениев искусства, никогда не мысливших о себе как о духовных вождях и спасителях заблудших душ, как о поводырях и учителях человечества.

Идеал Канта есть имманентное человеку представление о трансцендентном, внутренняя цель, представление об итоговом совершенстве, недостижимом или достижимом лишь в бесконечности. И только в художественном творении гения искусства этот недостижимый идеал может быть созерцаем в своей завершенности.

Идеал Гегеля есть вечное, никогда не завершаемое обновление духовной культуры человечества, происходящее через выявление противоречия в наличной стадии знания и нравственности и разрешение этого противоречия – в рождении новой стадии.

Немецкий идеализм перенес на почву русской критики Белинский.

В статье “Очерки Бородинского сражения (Воспоминания о 1812 годе). Сочинение Ф. Глинки, автора “Писем русского офицера” Москва, 1839″ Белинский пишет:

Но как основание и сущность всякого явления заключаются в идее, выражаемой им, то самое выражение (факт) не может быть понятно, когда рассматривается само по себе, вне скрывающейся в нем мысли. Критика есть сознание общих законов частного явления, рассматриваемого ею: следовательно, идеи, как первообразы вечных и переходящих законов разума, должны быть ее главным и исключительным предметом, а само явление (факт) должно служить ей только средством для приложения общих законов к частному явлению (Здесь и далее выделено мною. – прот. В. П.).

Но, в отличие даже от Платона, Белинский мыслит “об идеях” совершенно атеистически.

Все, что не имеет причины в самом себе и является из какого-то чуждого ему вне, а не изнутри самого себя,– все такое лишено разумности, а следовательно, и характера священности.

Всякая разумность священна, то есть имеет свою мистическую, таинственную сторону, и причина этой таинственности скрывается опять в близости к источнику всего сущего, к божественной идее, первоначально осуществляющейся во всеобщей родовой материи, в сущном (субстанциальном) начале. Какая глубина мысли и какая поэзия в русском выражении “мать сыра земля”! В самом деле, она мать нам, наша родная мать, ибо она есть первоначальная, первосущная форма духа, хранительница всех сил, всей сущности (субстанции) творящей природы!

Атеизм и прямой материализм Белинского закамуфлирован при этом “верой” в несуществующий в действительности объект – идеал.

И однако, этот мессианский материализм произвел неизгладимое впечатление на русскую читающую публику, на русскую словесность и школу. Достаточно сказать, что любой из нас проходил Пушкина, Гоголя и Лермонтова по Белинскому. И это осталось с нами!

Идеальным объектом был для Белинского и народ и общество и человек и природа. Народ есть личность, как отдельный человек,- пишет он в указанной статье.

И дает вслед за тем, цитируя русского боевого офицера, реальную картину жизни.

Рокот барабанов, резкие звуки труб, музыка, песни и крики несвязные (приветный клич войска Наполеону) слышались у французов. Священное молчание царствовало на нашей линии. Я слышал, как квартиргеры громко сзывали к порции: “Водку привезли: кто хочет, ребята! ступай к чарке!” Никто не шелохнулся. По местам вырывался глубокий вздох и слышались слова: “Спасибо за честь! не к тому изготовились: не такой завтра день!” И с этим многие старики, освещенные догорающими огнями, творили крестное знамение и приговаривали: “Мать пресвятая Богородица! помоги постоять нам за землю свою!

Здесь нет “идеала”, а есть Святая вера в Реальность.

Но, проявляя воистину чудеса словесной и мысленной эквилибристики, чтобы доказать читающей публике, образованному обществу: эти люди жили идеалами, эти “явления духа” были ничем иным как “проявлением общего в частном”, “священным созерцанием душой своей таинственной сущности”, критик пишет:

Если бы в книге г. Глинки не было ни одного из тех достоинств, о которых будем еще говорить ниже, то за один этот факт, передаваемый ею во всеобщую известность, она достойна названия народной книги. Никогда явления духа не бывают так мистически поразительны, никогда они не производят в душе такого живого, ясного и трепетно священного созерцания своей таинственной сущности, как открываясь чрез эти массы самого низшего народа, лишенного всякого умственного развития, загрубелого от низких нужд и тяжелых работ жизни.

Вот работа ума идеалиста.

Великий подвиг душ этих весьма развитых, высокого ума людей, подвиг их веры, принадлежащей преимущественно сердцу, хотя и начинающемуся в мыслях, как явствует из Православного Катехизиса, подвиг людей, вооруженных прежде всего мыслью о христианской кончине живота своего, мыслью, плодом которой и сделалось соответствующее ей глубокое сердечное расположение, выражавшееся в нежелании и думать о земном “утешении” перед верной смертью – этих то людей и объявляет первый русский идеалист “массами самого низшего народа, лишенного всякого умственного развития”. И далее – вменяет им никогда не существовавший в их высоких умах пошлый идеализм “созерцания душой своей таинственной сущности”.

То же можно сказать о фантастической работе мысли Белинского по переквалификации и холодного негодяя Печорина и симпатичного путаника (“мой неисправленный чудак”) Онегина в единый, несуществующий в действительности идеальный тип “лишнего человека”, по выведению из реальной христианки Татьяны, всего лишь верной Заповеди Божией “не прелюбодействуй”, идеального, мифического типа “жертвы общества”.

Легко оброненное реалистом Пушкиным поэтическое “Татьяны милый идеал” перековывается совершенно не в пушкинском духе в недостижимый императив, предмет школьных сочинений в духе “Лучи света в царстве тьмы: Татьяна Ларина и Катерина Островского. Анализ и сравнение”. Превращается под пером самоутверждающегося на ткани романа критика-идеалиста в предмет предельного устремления мысли и деятельности, мысленный кумир. Но Пушкин был Христианин – и ничего такого не имел ввиду. Никогда в творчестве зрелого Пушкина отвлеченные мысленные конструкции не занимали то “свято место” веры в спасение души за гробом во Христе и через Церковь, которое, становясь пустым в душе интеллигента, отдается туману “веры в идеалы”.

Отвлеченный идеал “народа”, “вера в народ”. Вера в “светлое будущее”. Вера в трансцендентный, абсолютно недостижимый, но – по Канту – полезный идеал, в идеал как регулятивный признак в морали и нравственности, – заквасила русское общество. Огромное значение в этом имела русская литература, ставившая себе это в заслугу. В этом смысле напыщенное заявление Евгения Евтушенко “Поэт в России больше чем поэт” прекрасно иллюстрирует весь пафос разночинской литературы, справедливо опирающейся на тексты “неистового Виссариона” как на духовное обоснование поворота от реализма Пушкина, Лермонтова и Гоголя к “гражданственности”, “цели выспренней” и “идеалам”. Поворота, сослужившего России плохую службу.

Религиозная вера в идеальный общественный строй, вера в несуществующий в реальной действительности фантом, плод воображения, предмет гегелевских изысканий на пути “единства и борьбы противоположностей” сделалась общим местом русской критической мысли, сделалось, говоря современным языком, “мейнстримом”. Эта гностическая “вера” подрывала реально существовавший порядок, опиравшийся на неподвижную веру в невидимое: невидимую благодать в исторической Церкви, невидимую благодать на конкретном Помазаннике Божием.

Мы видим, что и сейчас авторы бестселлеров ставят перед своими “произведениями” религиозные задачи. Не пробуждать добрые чувства, как скромно делал Пушкин, но – проповедовать, сеять, взращивать духовную ниву на пути людей к Богу. Мы узнаем в этом “мессианском” порыве псевдоискусства (фильм “Остров”, романы Юлии Вознесенской, повести священника Александра Торика) ту же болезнь смешения задач религии и литературы, тот же самонадеянный синкретизм, которым недуговала русская словесность второй половины XIX – начала XX века, от Белинского до символистов. В основе этой веры в видимое, в продукт индукции собственного “я” лежал атеизм. По сути, гегелевский отвлеченный идеал ничем не отличается от веры современного обывателя что “у меня Бог в душе”.

Этой гностической вере в “очевидные” идеалы души старого русского идеалиста, вере, так сказать, Верховенского-старшего приведшей Россию к Верховенским-младшим, к Революции, а теперь – к массовой культуре – противостоит только и единственно вера в неочевидное. Вера в невидимое.

Памятниками этой веры являются наши предки, “своеручно” подписавшие Утвержденную грамоту Земского собора 1613 года, не содержащую ни слова об идеалах, но содержащую догматически точное исповедание веры в Святую Троицу гражданина Минина и князя Пожарского. Не в Россию, как у Тютчева. А в Святую Троицу. И кто же пойдет против сего Соборного постановления – Царь ли, Патриарх ли, и всяк человек, да проклянется таковой в сем веке и в будущем, отлучен бо будет он от Святыя Троицы.

Они не меньше Тютчева любили Россию. Но им не приходило в голову верить в нее, так как они видели ее перед собою. Вера есть уверенность в невидимом. Россию же, видимую ими, им достаточно было любить. И любить не так как Добролюбов – по Некрасову – “как женщину ты Родину любил”, не как Блок – “О Русь моя, жена моя!” Они не знали ничего ни о “русской душе”, ни о мифическом “народе-личности” Белинского. Они любили Русскую Землю – наличную Россию, своих ближних, свое отечество.

Памятником этой веры являются и сами “Очерки Бородинского сражения” Ф. Глинки, автора “Писем русского офицера” – те свободные от интерпретации немецкого идеализма свидетельства веры в Бога и любви к Родине, которые послужили источником для бессмертного “Бородина” Лермонтова!

Памятник этой веры оставил Святой Царь-Мученик Николай. Нет той жертвы, которую я не принес бы за горячо любимую мною матушку-Россию, – сказал Государь 2 марта 1917 года перед лицом изменников, движимых идеалом “Великой и Свободной России”, идеалом разночинцев-шестидесятников, а вослед им – и воспитанных ими – Гучкова, Родзянки и Рузского. Царь, видя кругом себя измену, трусость и обман, полагался не на призрачную, отдающую розовым идеализмом “веру в Россию”, но на волю Божию. При этом он продолжал верить конкретным людям, в том числе и предавшим его. Однако и через год, когда тотальное предательство любимых им подданных, его России, стало фактом, Царь не поколебался в вере. Его верой были не призраки-идеалы русского интеллигента, но ставшая непопулярной в России просвещенной и отвергнутая в России декадентской религиозная вера в Догматы Церкви. Сколько еще времени будет наша несчастная Родина терзаема и раздираема внешними и внутренними врагами? Кажется иногда, что дольше терпеть нет сил, даже не знаешь на что надеяться, чего желать? А все-таки никто, как Бог! Да будет воля Его святая! – пишет он в Тобольске в годовщину Отречения и ставит на полях дневника Крест.

Интересно отметить, что взгляд Государя на изящную словесность практически совпадал со взглядом Пушкина. Царь относился к литературе очень трезво, так сказать, “потребительски”. (В наше время мы видим обратное явление: многие люди, считающие себя церковными, относятся к искусству как к средству спасения души и пути к Богу, зато весьма потребительски, “инструментально” относятся к Церкви). Но как раз это и только это дает художнику истинное величие. Это понимал “мещанин” Пушкин. Это понимал “ремесленник” Бах, скромно написавший “Страсти по Матфею” на заказ к Пасхе 1729 года. Лишь через сто лет их исполнил вновь Мендельсон. Но этого не приемлют “мещане во дворянстве”, дорвавшиеся до пера духовные нувориши, считающие себя солью земли как Чернышевский или современные “звезды” – деятели массовой культуры, вплоть до актеров кино, бардов и рок-музыкантов, считающих себя оракулами и сверхлюдьми, имеющими некое “эзотерическое посвящение”, призванными властвовать и поучать толпу профанов каждым своим междометием, плевком или чихом. В каком самообольщении находятся эти люди.

Благодаря тому, что Царь (как и Пушкин!) не учился в русской предреволюционной гимназии, в которой сравнения Онегина с Печориным по Белинскому сделались к концу века обязательными – он мог в юности с удовольствием играть на домашнем театре Онегина, не подозревая, что изображает “лишнего человека”.

В тяжких условиях заключения Царь ставил с детьми пьесу Чехова “Медведь”, играя сам и распределяя роли среди Августейших детей. Он считал Чехова “всего лишь” “комиком”, но есть ли большая награда для Чехова, чем этот выбор Царственных Страстотерпцев?

Когда скончался Толстой и вся интеллигентская Россия коленопреклоненно провожала в последний путь отлученного от Церкви властителя дум, Царь отозвался на его смерть простыми словами: Душевно сожалею о кончине великого писателя, воплотившего во времена расцвета своего дарования родные образы одной из славнейших годин русской жизни, правдиво называя Толстого не пророком, не “зеркалом русской революции” а “всего лишь” автором “Войны и мира”.

Чтобы быть христианской, литературе достаточно быть правдивой и нравственной. Проповедь идеала не вооружает, а разоружает ее. Так как эта непосильная сверхзадача, навязывая и диктуя художнику не художественные, но религиозные цели, в действительности не позволяет решить ни религиозных, ни художественных задач. Проповедуя вместо веры в Бога и Его Заповедей стремление к отвлеченному идеалу как к религиозному объекту, такая литература обманывает целые поколения.

Достаточно сравнить реалиста Твардовского с его правдивым Теркиным, реалиста Распутина с его правдивой Матерой – и идеалиста Солженицына с его натяжками и тенденциозностью в стремлении навязать читателю воображаемую, а не реальную Россию. Доходя в своей ненависти к колхозам и леспромхозам до оправдания их уничтожения вместе с их населением (“В Круге первом”), доходя до прямой апологии предательства и “взывая” таким образом “к жизни новой”, он идет твердой поступью идеалистов Белинского, Писарева и Добролюбова.

Будем же, дорогие братья и сестры, реалистами в творчестве и православными в Вере. Этого достаточно для того, чтобы Бог помиловал нашу Родину.

Материал Православная Вера и кантовско-гегелевский идеал впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Не хлебом единым будет жив человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих (Мф. 4:4), – сказал Господь. Действительно, слово Божие – наша драгоценная, спасительная пища. А способно ли питать душу человека слово художественное? И какова эта пища, помогает ли она духовному росту, или; наоборот, содержит в себе яд? Какое место занимает художественное творчество в достижении главной христианской цели – просветления, обожения, спасения души?

Сегодня можно встретить самые разные точки зрения на эту проблему. Понятно, когда апологетами абсолютной ценности мирской культуры выступают люди, сами причастные к этой сфере, в их рассуждениях мы нередко находим полное приятие всего, выходящего из-под пера художника-»демиурга», «творца-соработника Бога».

Наиболее последовательно подобный взгляд был изложен Н.А. Бердяевым, говорившим об омертвении современного Христианства, парализующего творчество, и положившим в основу своей религиозной философии культ творчества как силы, оправдывающей человека. Творческий акт есть самооткровение и самоценность, не знающая над собой внешнего суда», – писал он, утверждая, что культ святости должен быть дополнен культом гениальности и что искусство может быть искуплением греха. [1] Как ни удивительно, подобные воззрения получают свое развитие и в трудах некоторых церковных лиц. Так, например, богослов игумен Иоанн (Экономцев) в книге «Православие. Византия. Россия» заявляет, что творчество, в сущности, и есть… наше уподобление… Богу, и призывает отказаться от суеверного страха перед возможной демонической природой творчества, ибо истинное творение всегда от Бога, даже если сам автор не сознает этого и даже если мы порою находим его соблазнительным и нечестивым. Более того, из рассуждений автора можно заключить, что творческая энергия приравнена, по существу, к очищающей силе Божественной благодати. Состояние творческого экстаза, – пишет он, – есть состояние обожения, и в этом состоянии творит уже не человек, а богочеловек (? – А.Л.), и поэтому личные слабости и прегрешения Пушкина перестали существовать, они сгорели в очистительном огне творчества так же, как сгорают грехи святых подвижников в их молитвенном подвиге. [2] Т. е. получается так: если хочешь спастись, то молись и кайся, а если это затруднительно, то можно довести себя до творческого экстаза и написать пару каких-нибудь, например, «Гавриилиад» (это только профанам они покажутся нечестивыми и соблазнительными, а на самом деле явятся «истинными творениями»), и в этом творческом пламени сгорят все твои прегрешения!

С другой стороны, схиархимандрит Софроний (Сахаров), тоже наш современник, целую главу в своей книге «Старец Силуан» назвал «О четырех видах воображения и об аскетической борьбе с ними». Автор утверждает: Мир человеческой воли и воображения – это мир «призраков» истины. Этот мир у человека общий с падшими демонами, и потому воображение есть проводник демонической энергии. Для того чтобы достичь истинного богословия и истинно богоугодной жизни, необходимо преодолеть такие виды проявления воображения, как художественное творчество, научная работа, философское искание. Божественные созерцания даются человеку не тогда, когда он их, и именно их, ищет, а тогда, когда душа сойдет во ад покаяния и действительно ощутит себя хуже всякой твари. [3]

Так что же все-таки являет собой, с христианской точки зрения, творческая личность? Существует ли в православной Церкви четкий, внятный, определенный взгляд на проблему творчества? Да, такой взгляд существует, он изречен через святых отцов, подвижников веры и благочестия.

Отдельные суждения по этой теме встречаются, например, у Оптинских старцев. Но среди святых отцов, просиявших в Новое время, наиболее полно и многосторонне разработал интересующий нас вопрос святитель Игнатий Брянчанинов, епископ Кавказский и Черноморский.

Владыка Игнатий был тесно связан с миром русской культуры.

Сам он был личностью творчески одаренной, и его литературно-поэтические дарования привлекали внимание Пушкина, Крылова, Батюшкова, Гнедича. Впоследствии друзьями и корреспондентами святителя Игнатия были Глинка, Брюллов. Турчанинов. В творениях и письмах Владыки мы находим суждения, касающиеся всех видов художественного творчества.

Изрядно стершимся словам «художественное дарование», «талант» Владыка возвращает их первоначальный смысл. Он пишет: Все дары Бога человеку достойны уважения. Дар слова несомненно принадлежит к величайшим дарам. Им уподобляется человек Богу, имеющему Свое Слово. Для чего же дается человеку талант? Божественная цель слова в писателях, во всех учителях, а паче в пастырях – наставление и спасение человеков. Какой же страшный ответ дадут те, которые обратили средство назидания и спасения в средство развращения и погубления! [4]

Дар этот мыслится Владыкой как способность отчетливо излагать мысли, как владение формой, техникой слова. Его не следует смешивать с «вдохновением», порождающим у художника некие конкретные переживания, образы, картины. Источник этого вдохновения очень часто далеко не Божественный. Сквозь все творения Владыки проходит мысль о «падшести» человеческой природы, о зараженности человека грехом, очищение от которого через молитву и покаяние и составляет главную цель усилий христианина. Мысль святителя проста и ясна: до тех пор пока в душе художника живет доброе и злое, светлое и темное, – на всем, что выходит из-под его пера, неизбежно будет лежать отпечаток неизжитого греха, непобежденных страстей. Напомним классические строки, сказанные по поводу книги Гоголя, но применимые, конечно, к любому художественному произведению: Сперва очищение Истиною, а потом просвещение Духом. Правда, есть и у человека врожденное вдохновение, более или менее развитое, происходящее от движения чувств сердечных. Истина отвергает это вдохновение как смешанное, умерщвляет его, чтоб Дух, пришедши, воскресил его в обновленном состоянии. Если же человек прежде очищения Истиною будет руководствоваться своим вдохновением, то он будет издавать для себя и для других не чистый свет, но смешанный, обманчивый, потому что в сердце его живет не простое добро, но добро, смешанное со злом… [5]

В размышлениях Владыки Игнатия о мирской культуре отчетливо выделяются два момента: во-первых, культура преуспела в изображении зла и страстей и, во-вторых, оказалась неспособной адекватно отражать духовные реальности. Владыка пишет: Люди, одаренные по природе талантом, не понимают, для чего им дан дар, и некому объяснить им это. Зло в природе, особливо в человеке, так замаскировано, что болезненное наслаждение им очаровывает юного художника, и он предается лжи, прикрытой личиною истинного со всею горячностию сердца… Большая часть талантов стремилась изобразить в роскоши страсти человеческие. Изображено певцами, изображено живописцами, изображено музыкою зло во всевозможном разнообразии. Талант человеческий, во всей своей силе и несчастной красоте, развился в изображении зла; в изображении добра он вообще слаб, бледен, натянут. [6]

Мирская культура, кроме того, оказывается не в состоянии дать человеку истинное представление о мире, бытии, что особенно заметно, когда она пытается говорить о духовных реалиях. Художник, не способный или не желающий принять Христианское мировоззрение, догматику, антропологию, подменяет их своими интерпретациями и, таким образом, подменяет отражение мира Божьего картинами иллюзорной, сочиненной, придуманной действительности. Литераторы светские, пишущие о духовных предметах, говорит Владыка в одном из писем к игумену Антонию (Бочкову), постоянно ниспадают в свое чувственное и святое духовное переделывают в свое чувственное. Душа не находит в них удовлетворения, пищи. Как прекрасен стих в «Аббадоне» Жуковского! И как натянуто чувство! Очевидно: в душе писателя не было ни правильного понимания описываемого предмета, ни истинного сочувствия ему. По причине неимения истины он сочинил ее для ума и для сердца, написал ложную мечту, не могущую найти сочувствия в душе… благочестивого читателя. [7]

А в другом малоизвестном письме к одному иноку встречаем еще более сильные строки: Мне очень не нравятся сочинения: ода «Бог», преложения Псалмов все, начиная с преложений Симеона Полоцкого, преложения из Иова Ломоносова, все, все поэтические сочинения, заимствованные из Священного Писания и религии, написанные писателями светскими. Под именем светского разумею не того, кто одет во фрак, но кто водится мудрованием и духом мира. Все эти сочинения написаны из «мнения», оживлены «кровяным движением». А о духовных предметах надо писать из «знания», содействуемого «духовным действием», т. е. действием Духа… Оду «Бог», слыхал я, с восторгом читывал один дюжий барин после обеда, за которым он отлично накушивался и напивался. Бывало, читает и слюна брызжет изобильно на всех и все, как картечь из крупнокалиберного единорога… Приличное чтение после сытого обеда!

Верен, превелик восторг, производимый обилием ростбифа и шампанского, поместившихся во чреве! Ода написана от движения крови, – и мертвые занимаются украшением мертвецов своих! Не терпит душа моя смрада этих сочинений! По мне, уже лучше прочитать, с целью литературною, «Вадима», «Кавказского пленника», «Переход через Рейн»: там светские поэты говорят о своем – и в своем роде прекрасно…

Казалось бы, последняя фраза дает надежду на некоторое все же приятие Владыкой мирской культуры. Но следующая строка разрушает эту надежду: Благовестие же Бога да оставят эти мертвецы! В иерархии христианских ценностей эти писатели и поэты остаются все-таки «мертвецами». Следуя мысли Владыки, можно сделать вывод, что русская классическая культура – Ломоносова, Державина, Пушкина, Лермонтова, Жуковского – это культура, формирующая у читателя ложное мировоззрение. Не знают они, светские писатели, продолжает Владыка Игнатий, какое преступление: преоблачать духовное, искажать его, давая ему смысл вещественный! Послушались бы они веления Божия «не воспевать песни Господней на реках Вавилонских». Кто на реках Вавилонских, и не отступник от Бога Живаго, на них тот будет плакать. [8]

Теперь становится вполне понятным, почему в перечень основных страстей и грехов Владыка включил пункт «Расположение к наукам и искусствам гибнущим сего века» (имеется в виду тщеславие самого художника, творца этих искусств), а в список добродетелей поместил следующую: «Отвержение премудрости земной как непотребной для неба». [9]

Обратимся к другому моменту, касающемуся самой онтологии художественного творчества. Здесь мы тоже встречаемся с рядами диаметрально противоположных мирских и духовных ценностей, с той поистине глубочайшей пропастью, которая разделяет путь художника и путь христианина. В самом деле, в светской культуре более всего ценится воображение писателя, сила художественной выразительности, яркая образность, оригинальность авторских идей и способа их выражения. Общепризнанны понятия «творческая индивидуальность», «мир художника» и т. п. Но послушаем вновь Владыку Игнатия, опирающегося в своих рассуждениях на многовековой Святоотеческий опыт: Все чада Вселенской Церкви идут к святыне и чистоте… умерщвлением чувств, крови, воображения и даже «своих мнений». Между умом и чистотою – страною Духа – стоят сперва «образы», т. е. впечатления видимого мира, а потом мнения, т. е. впечатления отвлеченные. Это двойная стена между умом человеческим и Богом. Из жизни образов в уме составляется плотской, а из мнений – душевный разум, неприемлющие веры, неспособные к живой вере… Потому-то нужно умерщвление и воображения, и мнений. Понимаешь ли, что мнение – прелесть?

Эту прелесть Писание называет «лжеименным разумом» (1 Тим. 6:20), т. е. произвольным ложным умствованием, присвоившим себе имя разума. Точное и правильное понятие о Истине есть «знание», знание – от видения, видение – действие Св. Духа. Когда нет знания истинного в уме, оно заменяется знанием сочиненным.

Творчество в секуляризованной культуре – это всегда самовыражение. Прежде всего важно и интересно то, что у художника «свое» и насколько ярко оно выражено. Но, с Христианской точки зрения, что у человека действительно свое? Послушаем вновь строгие слова святителя: Мы пали отвержением Божиего, оживлением своего; а свое у нас – ничтожество, небытие… Устранив из себя Божие, оживив в себе свое, мы родили «смерть». Провести себя в небытие мы не в силах; но исказить свое бытие, сделать его худшим небытия, родить смерть – мы могли (разумеется, смерь душевную! Телесная пред душевной малозначительна…). Чтоб умертвить смерть, надо устранить из себя все свое, приведшее и хранящее смерть: в самоумерщвленного проникает дух, и, как Создатель, дарует ему «пакибытие». [10]

Отсюда ясно, что воцерковление культуры – это возврат к тому положению, когда художник в слове, краске, звуке выражал не свое, но Божье, как это было в средневековой православной культуре Святой Руси. Но что это означает в личном плане для творческого человека, пришедшего к вере и воцерковившегося? Владыка Игнатий намечает определенные пути, на которых только и возможно соединение понятий «христианин» и «художник», и в своей работе «Христианский пастырь и христианин-художник» пишет: Истинный талант, познав, что Существенно-Изящное – один Бог, должен извергнуть из сердца все страсти, устранить из ума всякое лжеучение, стяжать для ума Евангельский образ мыслей, а для сердца – Евангельские ощущения. Первое дается изучением Евангельских заповедей, а второе – исполнением их на самом деле… Когда усвоится таланту Евангельский характер – а это сначала сопряжено с трудом и внутреннею борьбою – тогда художник озаряется вдохновением свыше, тогда только он может говорить свято, петь свято, живописать свято… Чтоб мыслить, чувствовать и выражаться духовно, надо доставить духовность и уму, и сердцу, и самому телу. Недостаточно воображать добро или иметь о добре правильное понятие: должно вселить его в себя, проникнуться им. [11]

Одному духовному лицу, писавшему стихи, Владыка советовал: Займитесь постоянно и смиренно, устранив от себя всякое разгорячение, молитвою покаяния… из нее почерпайте вдохновение для писаний Ваших. Затем подвергните собственной строгой критике писания Ваши и, при свете совести Вашей, просвещенной молитвою покаяния, извергните беспощадно из Ваших сочинений все, что принадлежит к духу мира, что чуждо духу Христову.

Горе смеющимся ныне! Это – слова Христовы! Это – определение, исшедшее от Бога!… Судя себя и рассматривая себя, Вы увидите, что каждое слово, сказанное и написанное в духе мира сего, кладет на душу печать свою, которою запечатлевается усвоение души миродержцу. Необходимо в таких словах, исторгнутых увлечением и неведением, покаяние. [12]

Итак, главнейший источник подлинного христианского творчества – глубочайшее личное покаяние, плач о своих грехах. И основанием такого творчества должно стать не самовыражение, но самоотвержение.

Но возможен ли этот, поистине узкий, путь – путь святости, который предлагает Владыка культуре и человеку Нового времени? Скажем лишь, что сам святитель Игнатий следовал именно этим путем, и мы можем сегодня лицезреть плоды его усилий. Его книга, названная строгим и суховатым словом «Аскетические опыты», на самом деле наполнена самыми разнообразными по жанру и стилю сочинениями, написанными прекрасным языком. Многие из них представляют собой своеобразные лирико-богословские эссе, стихотворения в прозе. Литературной форме, слогу, языку Владыка всегда придавал большое значение. Один слог, считал он, должен быть у статей о монашестве, другой – у статей богословских, третий – у работ о христианской нравственности и философии и т. д. Творчество Пушкина привлекало Владыку своей эстетической стороной: он ценил тщательность отделки, «чистоту слога», «ясность замысла» стихотворений поэта и признавался, что сам следует методу Пушкина, подвергая свои сочинения самому тщательному пересмотру, добиваясь ясности и легкости чтения. [13]

Говоря же о содержательной, сущностной стороне своих творений, святитель Игнатий неоднократно замечал, что не считает их в полном смысле слова «своими»: Не признаю эти сочинения принадлежащими мне. Они истекли из Отеческих Писаний и из милости Божией, а написать их даровано мне для пользы многих душ, следовательно, и для пользы души моей. Это сознание позволяло Владыке смотреть на «свои» труды действительно как бы со стороны и давать им такие высокие, но совершенно объективные оценки, как например: Книга «Опыты» доставит существенную пользу желающим спастись (в последнее время), она становит внимательного читателя в разряд истинных православных христиан и дает ему решительное, одностороннее, спасительное направление. [14] И не гордыня, а величайшее смирение явлено Владыкой в подобной позиции, диаметрально противоположной столь любимым поэтами вариациям на тему «я воздвиг себе памятник»…

Сохранилось драгоценное для нас свидетельство – запись Владыки о том, как создавалась одна из его работ.

Эта запись приоткрывает картину того, как действительно святое вдохновение посещает святого человека: Получив письмо Ваше, я долго беседовал с ним: оно и поныне постоянно лежит на столике близ моей кровати. На ней провожу большую часть времени; одно у меня занятие – лежание: таков удел больного. Часто я перечитывал глубокое письмо… И вот на днях по обычаю один я в келии, по обычаю лежу: внезапно и живо представилось мне, что я на могиле Константина Федоровича… Овладело душою моею чудное, неожиданное вдохновение: вскакиваю с кровати, тороплюсь начертать на бумаге мысли, представшие мне в многочисленном… сонме. Когда я переводил их на бумагу – рука едва поспевала изображать то буквами, то кой-какими знаками и намеками кипящие ключом мысли, перемешивающиеся с еще более чудными… ощущениями. Потом я перечитал исчерканный листок, – вижу: это – не моя собственность. Отрадное, утешительное вдохновение низошло ко мне – не для меня одного: оно принадлежит Вам более, чем мне. Посылаю его Вам вместо красного яичка. Вы получите, прочитаете его в дни Святыя Пасхи. Пусть другие встречают праздник в шумных увеселениях: для Вас послужит услаждением «Слово из вечности». Это – беседа таинственно послышавшегося мне голоса. [15]

Конечно, для современного интеллигента, мало знакомого с православным вероучением, все сказанное Владыкой Игнатием о художественном творчестве может показаться слишком строгим, неприемлемым и даже шокирующим. Но слово Божие для мира сего всегда было «юродством» (1 Кор. 1:21). Какие странные слова! Кто может это слушать? – говорили самому Господу после Его проповеди, и, как свидетельствует евангелист Иоанн, с этого времени многие из учеников Его отошли от Него и уже не ходили с Ним (Ин. 6:60). Мы имеем, однако, убедительное свидетельство того, что мысли Владыки Игнатия на самом деле не были его личными воззрениями, но принадлежат Церкви. Вскоре после кончины Владыка явился в видении своему духовному чаду и изрек: Все, что написано мною в книгах, все – истина. [16]

Публикуется по изд.

А.М. Любомудров. Святитель Игнатий (Брянчанинов) и проблема творчества // Христианство и русская литература. Сб. 2. СПб., 1996. С. 24-31

Примечания

1. Н.А. Бердяев. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 386, 395,447
2. о. Иоанн (Экономцев). Православие. Византия. Россия. М., 1992. С.180-182, 186, 192
3. Старец Силуан: Жизнь и поучения. М., 1991. С. 140, 141, 153
4. Письма Игнатия Брянчанинова, епископа Кавказского и Черноморского, к Антонию Бочкову, игумену Череменецкому. М., 1875. С. 27
5. св. Игнатий (Брянчанинов). Сочинения. Т. 7. Письма. М., 1993. С. 321
6. св. Игнатий (Брянчанинов). Христианский пастырь и христианин художник // Москва. 1993. № 9. С. 169
7. Письма Игнатия Брянчанинова, епископа Кавказского и Черноморского, к Антонию Бочкову, игумену Череменецкому. М., 1875. С. 29
8. св. Игнатий (Брянчанинов). Из неизданных писем // Вестник Русского христианского движения. 1977. № 121. С. 20-21
9. св. Игнатий (Брянчанинов). Сочинения. Т. 1. Аскетические опыты. М., 1993. С. 168, 173
10. св. Игнатий (Брянчанинов). Из неизданных писем // Вестник Русского христианского движения. 1977. № 121. С. 19, 20
11. св. Игнатий (Брянчанинов). Христианский пастырь и христианин художник // Москва. 1993. № 9. С. 169
12. Письма Игнатия Брянчанинова, епископа Кавказского и Черноморского, к Антонию Бочкову, игумену Череменецкому. М., 1875. С. 28
13. св. Игнатий (Брянчанинов). Сочинения. Т. 7. Письма. М., 1993. С. 327, 413, 437; Письма Игнатия Брянчанинова, епископа Кавказского и Черноморского, к Антонию Бочкову, игумену Череменецкому. М., 1875. С. 29
14. св. Игнатий (Брянчанинов). Сочинения. Т. 7. Письма. М., 1993. С. 426-427, 433, 436
15. Избранные письма епископа (Брянчанинова). Машинопись. 1968. С. 350 (письмо № 330). «Слово из вечности» вошло в первый том «Аскетических опытов» под названием «Голос из вечности».
16. Л. Соколов. Епископ Игнатий Брянчанинов: Его жизнь, личность и морально-аскетические воззрения: В 2 ч. Киев, 1915. Ч. 1. С. ЗЗ6

Материал Святитель Игнатий Брянчанинов и проблема творчества впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.