Скажем для начала, с чем мы спорим.

Я оспариваю следующие утверждения:

• язык современной науки является точным,
• говорит о вещах, каковы они есть на самом деле,
• это человеческий язык, то есть подходящий для разговора людей о делах человеческих.

Всевластие науки и ее языка

Сегодня трудно отделаться от мысли, что судьба мира находится в руках медиков, биохимиков, которые разрабатывают лекарства и вакцины от коронавируса. Их работа всюду видна, она заметна в речи духовенства, на православных сайтах, и не каких-то обмирщенных, а самых антимодернистских.

Биотехнологи, кажется, ближе всех стоят к природе вещей. Ведь вакцина это то, что «сделали» ученые. Уже по одному этому вакцина – дело строго научное и в нем лучше всего разбираются ученые вообще, а в самой высшей степени – создатели вакцин.

Люди без медицинского образования и нисколько не вирусологи пытаются на свой страх и риск разобраться в текстах патентов на вакцину, в объяснениях создателей этих вакцин.

Вот возьмите сайт «Благодатный огонь». Это православный сайт консервативного направления. В прежние времена редакция обратилась бы к какому-нибудь священнику с медицинским образованием или к независимому специалисту. Но сейчас пошли дела серьезные, и сайт «Благодатный огонь» публикует ответ директора Центра им. Гамалеи Гинцбурга.

Я уже комментировал этот ответ и буду снова к нему обращаться, уж очень он краток и показателен.

Итак, у нас есть творцы жизни и ее защитники, гиганты промышленной российской биотехнологии. А мы, православные, можем только преклоняться и смиренно просить, чтобы нас допустили к некоторым тайнам мироздания.

Поэтому, как мы видим, исключается сама мысль о том, что заинтересованная сторона – Центр Гамалеи – может дать неточный, неполный или неверный ответ о вакцине. Ну как же, они же ученые…

Молчание православных

Ученые действуют, объясняют. А собственно православного ответа на коронавирус все еще нет. Вот уже год как ничего не сказано. Православные говорят и думают только том, как бороться с пандемией.

Торжествует технический, деловой подход: как защититься, как лечиться. И этот подход успокаивает. Он усыпляет даже самих ученых, не позволяет им вникнуть в природу коронавируса, признать, что она пока не настолько изучена, чтобы сразу с ней «бороться». Этот же деловой подход не позволяет православным вникнуть в нравственную и духовную природу происходящего. «Надо не думать, а действовать».

Вместе с учеными православные не допускают мысль о том, что ничего сделать нельзя. А ведь смотришь на ситуацию, и приходит в голову очевидное: природа, созданная Богом, идет своим путем: рождается, страдает, умирает. Так шла когда-то черная смерть – чума, и даже в безнадежной книге Альбера Камю она имела свое начало и конец.

Эпидемия коронавируса – это наказание, бедствие, которое должно вести человечество к покаянию и исправлению путей человеческих. Церковь должна найти слова утешения, трезвящие, а не усыпляющие слова.

У православных нет ответа, потому что в душе они такие же активисты и мироустроители, как и уважаемые ими ученые.

Язык ученых неточный, поверхностный и патологический

Итак, считается, что за истиной надо идти к ученым, тем более что научный язык точен и прямо говорит о сути вещей. Научный язык может быть назван высшей степенью развития языка. И вот этот язык говорит нам о природе человека.

Во всех этих предрассудках приходится усомниться, а усомнившись, полностью не согласиться с ними.

Надо признать, что язык науки и технологии походит наилучшим образом для речи о мнимом мироустроении и мироулучшении. Человек будто бы наводит порядок в неустроенном мире. Вот для этого язык науки годится, то есть для описания такого положения, которого на самом деле нет.

Во-вторых, язык науки описывает неверное в корне представление человека о себе. Точно так же неверно представляют себе человека православные модернисты. Язык современной науки и язык модернизма не могут описать человека, потому излагают миф о самовластном человеке.

Антитеоретизм

Язык современной науки (и гуманитарной тоже) не излагает правильные понятия, он их искажает и осмеивает. Это вообще не язык теории. Всякое умозрение он переводит в воспроизводимый опыт: в то, что можно «сделать».

Наука не рассуждает о природе человека, и поэтому намеренно слепа в делах человеческих. Отсюда все эти фокусы из ответа Гинцбурга на сайте «Благодатный огонь», где человеческое становится нечеловеческим, а служение человеку требует убийства человека, и не одного.

Язык науки – нечеловеческий язык

Язык науки в весьма существенном смысле нечеловеческий. Таким был уже язык Тихо Браге и Джордано Бруно. Они хотели рассуждать божественным образом, как творцы, а не рабы, деятели, а не мечтатели. Но получается не божественная речь, а просто нечеловеческая.

Они отказываются от своей старой человечности, и делают это по сей день. Как видно из ответа Гинцбурга на «Благодатном огне», они отказывают в человечности материалу, с которым работают: живым человеческим клеткам. На выходе, в фармацевтике, тоже получается нечто нечеловеческое, спасительное (в светском смысле), то есть социальный сатанизм.

Нечеловеческое рассуждение оказывается очень полезным для развития науки. Ученые выработали свой нечеловеческий язык, который служит их нечеловеческим целям и средствам. Как только мы перестаем рассуждать о том, что такое человеческое, что такое убийство, что такое жизнь и что такое смерть, нам все становится по плечу, любые свершения и преступления.

Сидит такая «гамалея» и не думает, что имеет дело с жизнью по существу. В техническом смысле они отличают клетку от не клетки, а вот, что такое жизнь, они не знают и не задумываются.

Когда директор Гинцбург стал рассуждать о человеческом и нечеловеческом, то превысил свои полномочия. Он не должен был судить о морали. Сверхчеловек не должен судить о том, что человеческое, а что не человеческое.

Язык замкнутый

Далее обращает на себя внимание то, что язык науки замкнут. В него не проникает ничего человеческого: ни общие понятия, ни мораль, ни обычай.

Ученый защищен от мира людей своим технически совершенным языком, и это тоже позволяет ему еще эффективнее думать о своей науке. Отсюда великие достижения науки, но очень слабое понимание ученым того, что он собственно творит.

Без совести, скажем так, ученый и в своей науке не будет прав. Если он закрыт для суда Божия, то принесет человечеству не спасение, а страдания.

Язык неточный

Язык науки также неточен в очень важном отношении. То есть технически он точный, но по-человечески очень неточный. Этим он обманывает людей, так как он, с одной стороны, точный, а с другой – нет.

Технически точен он в том смысле, что это терминология. Люди сговорились, как и о чем говорить. Они также договорились, о чем не говорить.

А человечески неточный он оттого, что это вообще не человеческий язык.

Почему же он неточный?

1. О человеческих делах люди должны говорить на человеческом языке, на обычном и всем понятном языке;
2. язык науки не теоретический, то есть не говорит о природе вещей;
3. это язык аморальный, безнравственная коммуникация, исключающая вопросы морали из обсуждения. А это в свою очередь аморально.

Языку медицинских патентов и ответов Центра Гамалеи недоступна ни одна точность: ни точность обычая, ни метафизическая, ни моральная. Язык науки не говорит ни об одной стороне действительности, которая важна для человека. На нем нельзя сказать, ни что такое человек, ни что такое добро и зло.

Поэтому такой научный текст нельзя перевести на человеческий язык.

Язык науки – принципиально неполный

В своем описании научный язык упускает самые существенные стороны реальности: что человек живет в устроенном мире, где господствует не человек, а Промысел Божий, что человек не творец и не сотворец этого мира. Наука предлагает самое полное описание мира без Бога, то есть мира принципиально неполного.

Уход от преследования

Итак, язык науки упускает все человеческое, описывает его неточно и неполно. Это очень удобно для преступлений и последующего ухода от преследования. Именно для этого им пользуются медики, политики и православные модернисты.

Никто, скажем в общем, не может перенести ужаса коллективизации, Освенцима и ГУЛАГа. Человек не может выносить правду, и вынужден прикрываться от нее своей речью, терминологией «Циклона-Б» и клеточной линии HEK-239.

Человеческий язык непрерывно напоминал бы о человеческом, о том, что преступно и недопустимо, что спасение не происходит от человека. Все преступления социальных сатанистов начинаются с нового языка, который намеренно не говорит о важных областях человеческого. «Лес рубят, щепки летят» и т.п.

Задавая вопрос: «Есть ли в вакцине человеческий материал?» – хотят чисто словесно отделить вакцину от способа ее производства.

Вот вам пример: показывают фото. На фото – баночки с вакциной и подпись, что в вакцине нет человеческого материала. Из бесстыдного пояснения под фото обнаруживается, что человеческие клетки только что в этой вакцине были. И если бы кто-то сфотографировал не баночки, а лабораторию, где разрабатывают вакцину, то уже не мог бы сказать, что тут нет человеческого материала.

В вакцине нет человеческих клеток, но не потому что их никогда там не было. Их там нет, потому что эти живые клетки все до одной уничтожили. В этом открыто признаются ученые и их православные почитатели. Это все равно, как если бы преступник уверял, что тщательно стер все свои отпечатки пальцев, и поэтому не был на месте преступления.

Происходит столкновение с модернизмом

Что же получается, когда модернисты и аморалисты – например, протоиереи Вогулкин с Урала или Максим Первозванский – сталкиваются с нечеловеческим языком и человечески важными обстоятельствами: убийством, людоедством, смертью, эпидемией и катастрофой? Они автоматически реагируют кощунством и аморализмом. У них больше ничего нет. Они не могут не кощунствовать, к этому их понуждает язык и обстоятельства речи.

Модернист не может употреблять разумную речь, потому что вообще никогда ей не пользуется. Они могут морализировать только на техническом языке науки, но ведь это язык принципиально аморальный. Вот у протоиереев Вогулкина и Первозванского и получается, что бедная девочка, на которой и из которой сделали вакцину, герой и благодетельница человечества. Ей можно памятник поставить, так как от ее смерти произошла большая польза.

Модернисты говорят о преступлении языком морали, о недолжном – языком долженствования. И только поэтому их сатанизм виден гораздо яснее, чем собственно у директора Гинцбурга.

Антимодернисты и язык науки

Мы отличаемся от модернистов тем, что вера не позволяет нам кощунствовать и совесть не дает нам выносить аморальные суждения. Но, признаемся, мы тоже верим в точность научного языка.

Наши соображения понятны: мы все время говорим об эпидемии на медицинском языке, и вдруг произносим нечто неточное с точки зрения биотехнологий. Нехорошо.

И как же нам быть? Перед нами нечеловек (то есть тот, кто мыслит о себе не по-человечески) рассуждает нечеловеческим образом. Мы оцениваем постоянство, законченность, логичность, закрытость его языка. В эту речь не может проникнуть ничто человеческое. Если ты вступил в диалог с ученым, то не можешь говорить неточно, то есть по-человечески.

То есть можешь, конечно. Ты можешь говорить правду и директору Гамалеи, и следователю ГПУ, но только если ты ни в чем не замешан.

А ты замешан, ведь ты тоже не смотришь на эпидемию как на Божию кару и суд. Вместе с учеными ты смотришь на эпидемию как на техническую погрешность, которую можно исправить.

Вот почему мы используем этот язык и не можем на нем сказать ничего морального. Или все-таки можем?

Каким должно быть точное рассуждение?

Скажем со всей определенностью, что выход есть. Человеческий язык технически неточен, он не терминологичен. Но зато у человека есть возможность научиться искусству понимать речь. Мы называем это «искусством чтения». Толкование и рассуждение дают нам извлечь из неточного языка моральную и метафизическую точность.

Вернемся к языку института Гамалеи. На своем нечеловеческом языке «Гамалея» описывает сырую реальность своей лабораторной работы. Значит, мы все-таки можем понять, в чем тут обман и как обстоят дела в действительности.

Но мы не можем это сделать без рассуждения. Чтобы извлечь эту человеческую и понятную человеку суть, нужно рассуждение юридическое по своему типу. Нужен просто суд, который будет точно судить о неточном, по-человечески о нечеловеческом, морально об аморальном.

Так вот какая точность нам нужна: юридическая, то есть имеющая дело с общими понятиями, моралью и обычаем.

Как же судит судья, а каждый из нас судья, когда рассуждает? Он судит с точки зрения здравого смысла, а в здравом смысле скрыты суждения по разуму, совести и обычаю.

Мы должны судить о вещах по их естеству, отличать человека от барана, жизнь от смерти. Судья выясняет, какова природа события. Поэтому, например, в уголовном суде не обходится без разговора о природе вещей, о жизни и смерти.

Здравый ум не станет допускать волшебного превращения человеческого в нечеловеческое, а суд сочтет разговоры об этом воспрепятствованием правосудию.

Тогда кража останется кражей, хотя бы преступник, например, обменял украденные деньги на другие купюры. Бумажки у тебя другие на руках, а суть та же.

Нужна также моральная точность, а она совсем другого рода, нежели казуистика или математическая точность.

Наконец, судья следует обычаю: об этом вообще забыли применительно к вакцине. Все приняли, что это обычное явление. А ведь надо понимать, насколько новым, неполным и непроверенным является наше знание о вирусах и о вакцинах.

Наше сложное рассуждение позволяет человеку выносить суд над неточностью и нечеловечностью языка.

Такое юридическое постановление человек выносит в душе перед Лицем Божиим. И если твой суд неверен, то не удастся переложить ответственность за это на институт им. Гамалеи и совершенный в своей нечеловечности научный ум и язык.

Роман Вершилло

Материал Патологический язык массовой науки впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Современную науку следует рассматривать как институт, стремящийся преодолеть последствия грехопадения. В массовой науке ученый играет роль нового человека, который является технологом самоспасения.

В новой экспериментальной науке действует запрет на вопросы о сути бытия. Она стремится изменить мир, и познает мир лишь в той мере, в какой она в состоянии его технически изменить.
Массовая наука использует патологическую речь для познания и пропаганды своих мнений.

В особенности сильно наука заражена светским мистицизмом. Новая массовая наука во всех своих отделах связана с мифами Нового времени: в частности, мифом о прогрессе.

Массовая наука занимает важное место в антигосударстве, так как устанавливает правила борьбы и примирения различных мнений. Идеологии систематически воздействуют на массовую науку, поддерживая те мнения, которые считают общественно полезными. Вместе с гностическим образованием массовая наука воспитывает нового человека.

Массовая наука. Разновидности

Лженаука. Теория эволюции. Модернистское богословие.

Массовая наука. Представители

Чарльз Дарвин, Нильс Бор.

Сайт Два града

Материал Массовая наука впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Наука то-то и то-то, логика доказала то-то и то-то – и вот уже восторгам околонаучных читателей нет предела: “русский Леонардо”, “гений”, “великий математик”, “великий физик” и пр. и пр. Вот, к примеру, что пишет прот. Александр Мень:

Математик? — да, ученик знаменитого профессора Бугаева (отца Андрея Белого), создавший очень интересные концепции в этой области; человек, который одновременно со знаменитым теперь петроградским ученым Александром Фридманом и независимо от него пришел к идее искривленного пространства. Фридман — отец теории расширяющейся Вселенной, которую он построил на основании уравнений Эйнштейна. И Флоренский очень близко подошел к этой теории точно в то же время, в 1922 г., работая совершенно в другой части страны.

Велика нынче любовь к научности. Чем научнее – тем лучше. Услышит сегодня человек о логике, о кванте или о синхрофазотроне – и аж дух перехватывает от благоговения и одновременно от чувства головокружительной интеллектуальной высоты, на которую удалось взойти через посредство познания столь необычайных словес.

Вот и о. Александр Мень был известным поклонником всяческой интеллигентности, научности и культурности. И, конечно, он изобильно расточает о. Флоренскому всевозможные дифирамбы. Пока сразу отметим только одно: сравнить о. Флоренского таким образом с А. Фридманом то же самое что сказать, что Гермес Трисмегист и Альберт Эйнштейн суть оба физики, так как оба говорили что Земля вращается вокруг Солнца, да и сверх того Гермес Трисмегист на тысячелетия опередил Эйнштейна, так что Эйнштейн только так, кое-что по верхам поправил, а вся заслуга перед физической наукой вон где, главный физик всех времён не иначе как Гермес Трисмегист. Цитированное суждение о. Меня по сути своей именно таково.

Данная статья имеет целью разоблачение сложившегося вокруг писаний о. Флоренского ореола “научности”. Как мы уже показали в предыдущей статье “Математические воззрения отца Павла Флоренского”, его писания содержат софизмы, вопиющие логические ошибки, которые даже опровергать в общем как-то неловко. Между тем опровержение, как показывает опыт, настоятельно требуется. Придавая ересям форму “научности”, о. Флоренский тем самым подпирает ереси авторитетом науки ( “наука доказала, что Бога нет” – главное, что “наука” и что “доказала”, остальное не важно… ), но и не менее страшен и возникающий обратный эффект, а именно, писания о. Флоренского человек со стороны склонен принять за выражение учения Церкви, после чего вывод может быть самым неутешительным – в Церковь ходят одни сумасшедшие. Таким образом, писания о. Флоренского угрожают как науке, хотя, в указанном смысле, и весьма опосредованно, но главным образом Церкви. Наша же задача будет состоять в защите как учения Церкви, так даже и науки.

Наука не доказала, что Бога нет. Наука не доказала, что закон тождества ошибочен и должен быть отвергнут. Церковь в свою очередь не учит нарушению закона тождества. Церковь не против науки. Вообще, Церковь не предлагает дружно сойти с ума. И всё это не взирая на то, что когда-либо написал о. Павел Флоренский.

Особая глава «Противоречия» ( имеется в виду “Столп и утверждение истины” ) написана с гениальной силой, – писал о. Мень. Посмотрим, сколь сильна гениальность и сколь гениальна указанная сила.

“Столп и утверждение истины” – гл. 6, “Противоречие”

О. Флоренский обращается к логическому закону

( nP -> P ) -> P

Он даже приводит совсем тривиальное доказательство этой формулы, основанное исключительно (!) на способе понимания импликации, принятом в математической логике. Ну что ж, как говорится, so far so good.

Вот тут только неплохо было бы остановиться и немного порассуждать над этим самым способом понимания этой самой импликации. Дело в том, что из ложной посылки у нас по определению следует любое заключение, и любой такой вот “вывод”, по определению, будет являться “правильным”. Это значит, что, например, “Луна сделана из зелёного сыра, следовательно черепаха быстрее самолёта”, – явится у нас, так сказать, “истинным суждением”. Мало того, что оба утверждения, так сказать, странны, так ещё и связи между ними нет вообще никакой. И тем не менее по принятому определению материальной импликации данное суждение должно быть признано истинным – в силу ложности посылки.

Здесь позволительно говорить о “парадоксе импликации”, многие логики так это обстоятельство и воспринимают. Оправдание такого подхода единственно в удобстве, удобно допускать операции с пустым классом так, чтобы не проверять каждый раз реально ли рассуждение или нет. “Преступники будут преследоваться по закону”, – это ведь не зависит от того, будет ли кто-то нарушать закон или все станут вдруг добродетельными. Практическое удобство, порождающее некие казусы, о которых необходимо помнить – вот состояние дел.

Теперь необходимо вернуться к исходной и даже на вид очень странной формуле

( nP -> P ) -> P

Это и есть парадокс импликации, только в несколько улучшенном виде. В самом деле, это значит, что “если Луна сделана из зелёного сыра, а Луна при этом точно не сделана из зеленого сыра, то Луна точно не сделана из зеленого сыра, потому что только такой вывод тут и возможен”. Примерно так к нам обращается эта формула. При этом само слово “вывод” здесь звучит комично и “парадоксально”, мы не делаем никаких “выводов”, дальше констатации факта мы не идем, перед нами пародия на вывод, парадокс вывода, парадокс импликации. Однако появилась хотя бы связь между посылками, и это уже хорошо. Но само заключение, сам процесс перехода от посылки к её отрицанию по-прежнему есть совершенная нелепость, обеспечивается же эта нелепость “парадоксальным” определением импликации и ничем иным.

Вместо примерно таких рассуждений у о. Флоренского начинается что-то совершенно невообразимое.

О. Флоренский, во-первых, онтологизирует данный “логический закон”. Он так комментирует данную формулу:

Если негатив предложения включает в себя это самое отрицаемое предложение, то оно истинно (cо ссылкой на Джованни Вайлати; Флоренский 1989, 150).

Негатив предложения по определению не может включать в себя само предложение – на то он и негатив. И здесь этого не происходит и не может происходить. Операция с пустым классом всегда “парадоксальна”, и только тогда, когда исходный класс непуст, тогда и только тогда имеется отношение включения следствия в посылку. Всё разом вывернуто наизнанку. Белое названо чёрным и наоборот. Операция с пустым классом отождествляется с операцией с непустым классом. Фактически введено противоречие – два непересекающихся множества (посылка и её же отрицание) объявляются якобы имеющими пересечение. Непересекающееся пересекается. Круглый квадрат существует. Из противоречия, однако, в самом деле можно сделать впоследствии любой вывод. Закон становится как дышло, куда повернул, туда и вышло.

Итак, зафиксируем первое нарушение о. Флоренским законов логики: непересекающееся объявляется пересекающимся.

О. Флоренский спокойно идёт дальше. В качестве примеров рассуждений по данному правилу ( nP -> P ) -> P он приводит доказательство 12-го предложения 3-й книги “Начал” Евклида (в тексте опечатка. Надо не 9-й, а именно 3-й – по приводимой нумерации страниц и по смыслу самого примера; кн. 9 пр. 12 это задача на построение), спор Рудина с Пегасовым из романа Тургенева “Рудин” и аргументацию Владимира Соловьёва против скептицизма. Мы с ужасом обнаруживаем, что о. Флоренский вообще не понимает что такое логика. Перед нами либо невежество, либо попытка обмана читателя.

Вот диалог из романа “Рудин”.

Стало быть, по-вашему, убеждений нет?

— Нет и не существует.

— Это ваше убеждение?

— Да.

— Как же вы говорите, что их нет? Вот вам уже одно, на первый случай.

Все в комнате улыбнулись и переглянулись.

Насколько мне известно, рассуждения Соловьёва против скептицизма построены похожим образом.

Итак, структура данного рассуждения совершенно не та, что выражена в исходной формуле. Рудин указывает на возникший парадокс на основе неограниченного обобщения. “Все утверждения ложны”, “все утверждения истинны”, “понятие об отсутствии всех понятий” и т. д. К таким парадоксам, как и к парадоксу лжеца, до 1902 г. (в частности, во времена Тургенева) относились и в самом деле с улыбкой, даже парадокс Бурали-Форти о канторовских порядковых числах (1899 г.) не заставил никого, так сказать, пробуждаться от догматического сна. Но вот парадокс Рассела (1902 г.) заставил. Отныне неограниченно обобщать в различных логических системах тем или иным образом запрещается. К неограниченным обобщениям внимание повышенное. О. Флоренский ничего такого не замечает, он не замечает специфической структуры рассуждения. Это очень плохо. Говорить, что Рудин рассуждает от не-А к А и к А, значит вообще ничего в логике не понимать.

Это второе нарушение, вторая логическая ошибка с целью “введения читателя в (логический) грех”: смешение типов логического вывода.

С Евклидом дела ещё ужаснее. В указанном примере (кн. 3 пр. 12 “Начал”) Эвклид рассуждает от противного, то есть по схеме

( nP -> ( A & nA )) -> nnP -> P

Я попросту не знаю, как можно отождествлять эти две схемы рассуждения. Это двойка на любом экзамене. Это просто как известный тост – “желаю, чтобы все”. Скажет студент, что рассуждение от противного это ( ( nP -> P ) -> P ) – и прощай любимый ВУЗ.

Более того, если бы о. Флоренский повнимательнее изучил бы Аристотеля и с ним заодно всё древнюю логическую мысль, он узнал бы, что операции с пустым классом в древности не допускались вовсе. Ведь это только мы привыкли читать у Аристотеля “все А суть В” и пр., между тем в оригинале стоит “В может быть высказано обо всех А”, то есть тут строгое отношение включения, никаких пустых классов не допускается. “Небытие немыслимо”!.. Значит уже только по этому одному искать у Евклида пример рассуждения с пустым классом недопустимо!.. Евклид просто не мог так рассуждать.

Итак, третье нарушение, опять смешиваются разные типы логического вывода.

Дальше чистая софистика.

О. Флоренский берёт свою формулу ( ( nP -> P ) -> P ) и отмечает, что тут “доказано” Р. Ничего, конечно, тут не доказано вообще, это улучшенный парадокс импликации, и только. Но нет. Он делает замену переменной – меняет P на nP, в силу чего формула, конечно, принимает вид ( ( P -> nP ) -> nP ), после чего говорит, что мы “доказали” nP, и подытоживает:

Методами и операциями чистой логики мы показали возможность антиномии в строжайшем смысле слова (Флоренский 1989, 152).

То есть из того, что мы на Марсе, логически и строжайшим образом следует, что мы на Марсе. А из того, что мы не на Марсе, строжайшим же и чисто логическим образом следует, что мы не на Марсе. Как же антиномично бытие!.. Что же нам делать?! Где мы?!

Сделав замену переменной на её отрицание, о. Флоренский приглашает нас сразу об этом как бы забыть, утверждение в силу этого уравнивается со своим отрицанием, в результате чего в рассуждения фактически вводится противоречие, из противоречия уж конечно следует противоречие, и вот о. Флоренский триумфально заявляет о доказательстве противоречия якобы методами “чистой математической логики”. За это ставят двойку уже в начальной школе.

Давайте, говорят нам, предположим, что А, тогда А=А, и мы доказали, что А. ( Хорошо или плохо доказали, это будет уже риторический вопрос. ) Теперь предположим, что nA, тогда nA=nA, и мы доказали что nA. И коль скоро доказали мы как А, так и nA, то мы пришли к противоречию. Но мало того, еще и не только в строжайших смыслах доказали, но и средствами чистой логики и математики одновременно.

Вообще-то говоря, всё это действительно внешне очень похоже на парадокс Рассела. Там тоже сначала ( P -> nP ) -> nP, потом ( nP -> P ) -> P, и вот мы и получили поистине “возможность антиномии в строжайшем смысле слова”. То есть за Р принимаем предположение “множество М ненормально”, тогда по смыслу имеем P -> nP, затем по нашему “улучшенному парадоксу импликации” ( P -> nP ) -> nP и т. д. И таким образом мы воспроизводим парадокс Рассела без снятия двойного отрицания интуиционистскими средствами. Во-первых, это делает парадокс Рассела ещё более ужасным. Во-вторых, что особенно важно нам, мы раз и навсегда увидим различие между нашим “улучшенным парадоксом импликации” и доказательством от противного.

Парадокс Рассела рассуждениями от противного воспроизводится так.

Парадокс Рассела [1902— 1903], независимо от него открытый также Цермело, связан с множеством всех множеств, которые не являются элементами самих себя. Обозначим это множество через Т. Является ли Т элементом самого себя?

Допустим, что Т является элементом самого себя, т. е. Т∈Т. Согласно этому допущению, Т является элементом Т, т. е. Т — элемент множества всех множеств, не являющихся элементами самих себя, т. е. Т – это множество, которое не является элементом самого себя, т. е. Т∉Т. Это противоречит допущению Т∈Т. Пока что еще нет парадокса, потому что противоречие между Т∈Т и Т∉Т возникло только в результате допущения Т∈Т. Посредством reductio ad absurdum мы заключаем, что это допущение ложно. Итак, полностью, без каких-либо допущений, доказано, что Т∉Т.

Продолжим рассуждения, отправляясь теперь от полученного результата Т∉Т. Этот результат состоит в том, что Т— не элемент множества всех множеств, которые не являются элементами самих себя, т. е. Т — это не множество, которое не является элементом самого себя, т. е. Т — это множество, которое является элементом самого себя, т. е. Т∈Т. Теперь установлено как то, что Т∈Т, так и то, что Т∉Т, и мы получили парадокс (Клини 1957, 40).

Здесь достаточно хорошо видно, что смешивать рассуждение от противного через снятие двойного отрицания при законе исключённого третьего с одной стороны, и ( P -> nP ) -> nP с другой, есть безграмотность.

Теперь спросим себя, почему же всё-таки о. Флоренский не ссылается на столь вроде бы красноречивый пример, то есть на интуиционистское рассуждение в парадоксе Рассела, почему же у него Евклид, почему Тургенев, когда всё как будто уже под рукой и в готовом виде? Ответ себя ждать не заставляет. Слово “парадокс” немедленно заставит читателя пробудиться от любых снов, будь то догматических или ещё каких. И правильно, при упоминании парадокса хочется немедленно искать корень постигшего логику несчастья, парадокс Рассела – это ведь плохо, так не должно быть.

Не долго докопаться и до причины: содержательность нашим нелепым в парадоксе Рассела “доказательствам” вида ( P -> nP ) -> nP и ( nP -> P ) -> P придаёт не иное что, как именно неограниченное обобщение. Улучшенный парадокс импликации подлинно и на самом деле превращается в настоящее доказательство, только уж очень дорогой ценой. Устраняем право неограниченно обобщать, и исчезает парадокс Рассела, исчезают и наши диковатые “доказательства”. А вместе развеивается и весь дым, который о. Флоренский столь усердно напускает на доверчивого читателя.

Если бы это в самом деле была шутка, то, вероятно, мы ещё смогли бы улыбнуться. Но реагировать приходится всерьёз. Мы вынуждены продолжать.

Наличность тезиса нисколько не обеспечивает несуществование антитезиса, – пишет о. Флоренский (Флоренский 1989, 152). То есть тезис о том, что мы живём на Земле, нисколько не обеспечивает нас уверенностью в том, что мы живём не на Марсе.

Но о. Флоренского это не только не смущает, но более того, он предлагает извлекать из столь бедственной неопределённости нашей некие, мягко говоря, уже гносеологические выгоды. Он пишет:

Антиномия есть такое предложение, которое, будучи истинным, содержит в себе совместно тезис и антитезис, так что недоступно никакому возражению (Флоренский 1989, 152).

Прежде всего, само понятие истинности при столь радикальных преобразованиях терпит, мягко говоря, значительный урон, а грубо говоря, становится совсем непонятно, чем вообще теперь может быть “истина”, что будет или может вообще быть “истинным” и пр.

А конкретно всё это означает следующее. Если мы говорим, что мы на Марсе и не на Марсе одновременно, то мы самым удивительным образом делаемся недоступными никакому возражению. Ни за незаконное проживание на Марсе, ни за незаконное проживание вне Марса наказать нас делается решительно невозможно. Наша позиция совершенно неуязвима. Данная неуязвимость – мечта любого правонарушителя. Я и ворую, и не ворую, плачу и не плачу налоги. Красота, да и только.

Далее. Противоречие “истинное”, говорит о. Флоренский, то есть такое, которое неким образом “утверждается”, “по своему составу”, как он пишет, ничем не отличается от “простого противоречия”. Авторитет является тем перстом, который отмечает истинность Р ( здесь – “истинное” противоречие ) в сравнении с Л ( здесь – “неистинное” противоречие ), – пишет о. Флоренский (Флоренский 1989, 152).

Ничем не отличается “по составу” – ну что ж, это просто великолепно. То есть важна не глупость, но совсем другое, а именно важна персона того, кто эту глупость говорит. Так что если, к примеру, говорю я – то тут будет великая мудрость, недоступная профану, и это, прошу заметить, несмотря на всю мою глупость. Как всё в жизни сложно!.. Как противоречиво!..

Тень немедленно падает на Церковь – ведь “духовное”, по о. Флоренскому, “противоречиво”, и выходит, что Православие учит безумию. Столь, с позволения сказать, радикальные выводы – это просто мечта всей атеистической пропаганды вместе взятой. Остаётся изумиться, почему же столь сокрушительный антицерковный аргумент так и остался совершенно незамеченным ни всевозможными истматами с диаматами, ни Союзом воинствующих безбожников. А ответ тут весьма прост. Искать опоры в таких софизмах означает безнадёжно уже самого себя скомпрометировать. Даже безбожники это прекрасно понимали. Жаль, что не понимал этого только священник Флоренский.

Впрочем, как всегда, оказавшись у совсем уже опасной черты, о. Флоренский немедленно ставит дымовую завесу – это всё католики, это они во всём виноваты, это у них всё плохо, это у них антиномии плохие, зато у нас другое дело, наши антиномии превосходны и безупречны, и вообще у нас, антиномичных, всё очень и очень хорошо.

Достанется напоследок и Канту. Кант, говорит о. Флоренский, старался подогнать антиномии под указанные выше схемы (Флоренский 1989, 153). Что это, опять невежество, или всё же намеренный обман? Спустя десятилетие в своей “Философии культа” о. Флоренский отметит, что Платон противоречия заостряет, а Кант затушевывает. Вот это, как говорится, гораздо теплее. В том то и дело, что вся сила кантовской мысли была направлена именно на устранение антиномий, на то, чтобы показать их мнимость и абсурдность, “абсурдность абсурда” – вот что занимало Канта. Как известно, Кант хотел показать, что тезис и антитезис в рассматриваемых антиномиях относятся к разным уровням рассуждения, и таким образом антиномий просто нет вообще.

Такова в общих чертах глава 6я “Противоречие” в книге “Столп и утверждение Истины”. Говорить здесь ни о логике, ни о математике просто не представляется возможным. И вот такие фантазии многие и многие готовы принимать всерьез, а о. Александр Мень даже и о “гениальной силе” что-то говорил.

А тот факт, что о. Флоренский несколько лет изучал математику, превращает этот фрагмент “Столпа” в фарс.

Владислав Ломанов

Библиография

Клини Стефен К.

1957 – Введение в метаматематику. Пер. А. С. Есенина-Вольпина. Под ред. В. А. Успенского. М.: Издательство иностранной литературы, 1957

Флоренский Павел Александрович о.

1989 – Столп и утверждение истины // Собрание сочинений. Т. 4. Под ред. Н. А. Струве. Paris: YMCA-Press, 1989

Материал Логика о. Павла Флоренского впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

После обзора проблем массовой науки и ее гностических корней мы можем более уверенно рассмотреть такое неустойчивое и переливчатое явление, как лженаука.

Лженаука, с какой стороны на нее ни посмотри, принадлежит к области мнимого. Более того, лженаука в своем подлинном виде возникает только тогда, когда становится возможна тотальная фальсификация сознания, когда человек добровольно выбирает в качестве своей духовной родины мир мнимости, «вторую реальность», а не мир, созданный и управляемый Богом. По этой причине мы предлагаем искать связи лженауки не с античной и средневековой магией, а с магией, идеологически преломленной, возникшей не в далекой древности, а во времена, гораздо более близкие к нам.

Не углубляясь в историю науки, можно отметить, что корни современной лженауки непосредственно восходят к эпохе романтизма с натурфилософией, месмеризмом и т. п. и современны возникновению массовой религии в виде богословского модернизма и «оккультного возрождения», а также массовой культуры на рубеже XVIII–XIX вв.

Романтическая натурфилософия выступает в роли прототипа всех лженаук, поскольку была вызвана к жизни стремлением найти единое объяснение фактам природы и сознания. Это не дуалистическое, а монистическое объяснение должно было превзойти своей универсальностью и динамизмом предшествующие философские и научные теории. Натурфилософия примыкает, таким образом, к одному из главных мифов Нового времени – светской мистике целого, холизму. Отсюда уже легко проследить влияние лженауки на «новый оккультизм» (например, дарвинизма – на теософию Блаватской), а во 2-й половине XX в. – взаимосвязи лженауки с движением Нью-Эйдж, массовой культурой и коммерциализацией.

Начиная с 60-х гг. XX в. на науку, и прежде всего на гуманитарную, начинает оказывать фальсифицирующее воздействие философия постмодернизма. Постмодернизм подменяет истину «моделями истины», которые являются не проникновением в суть вещей, а лишь масками, прикрывающими собой стремление людей к власти. В постмодернизме получает псевдофилософское обоснование иррационализм массовой науки и лженауки, поскольку поиск истины заменяется борьбой людей между собой и разоблачением всех истин, как всего лишь человеческих конструктов.

Лженаука затронула достаточно равномерно все отрасли современной науки, от антропологии до электротехники, и в частности больше интересующие нас в связи с темой нашего исследования богословие, библеистику, историю, религиоведение.

В области богословия действуют такие модернистские разновидности лженауки, как «богословие иконы», «богословие миссии» или «литургическое богословие», о котором мы поговорим ниже весьма подробно, поскольку оно теснее всего связано с мировоззрением о. Александра Шмемана.

Следует также упомянуть такое направление немецкого католического богословия, как рейхстеология (Reichstheologie, теология Священной Римской империи), которая возникла в тех же кругах, которые развивали «литургическое богословие». В основе рейхстеологии лежала вера в то, что Священная Римская империя германской нации может быть возрождена и восстановит свое былое величие. В духе «правого модернизма» данное консервативное движение в католицизме 20–30-х гг. XX в. поддерживало фон Папена, «Стальной шлем» и под лозунгом «соединения Креста и Орла» приветствовало Гитлера как воплощение союза между Церковью и империей.

Библеистика в XIX–XX вв. не только подвергалась модернистской и атеистической фальсификации, но и стала объектом расистских спекуляций об «арийском Иисусе» прежде всего со стороны Хьюстона Стюарта Чемберлена, а также протестантов Йоханнеса Мюллера, Вальтера Грундманна, католика Карла Адама, представителя «Немецкой веры» Эрнста Бергманна и др.

В последнее время началось интенсивное изучение связей между религиоведением как наукой и массовыми гностическими идеологиями и идеологическими движениями, главным образом, правыми, а также Нью-Эйдж. Здесь в поле зрения ученых попали в особенности Мирча Элиаде, а также Жорж Дюмезиль, Джозеф Кэмпбелл, Якоб Вильгельм Хауэр и др. (см. напр. Arvidsson 2006, а также Junginger 2008 и Ленель-Лавастин 2007).

В последнее время была довольно хорошо исследована профашистская основа воззрений Мирчи Элиаде, а Элиаде между тем – один из первостепенных источников для обобщений о. Александра Шмемана в области архетипов религиозного сознания.

В лингвистике типичным примером лженауки является «новое учение о языке» Николая Марра. В фольклористике – Volkskunde (изучение фольклора немецкого народа), каковая дисциплина со времени своего основания, XVIII в., оказалась под влиянием немецкого национализма. Следует особо упомянуть «Учебно-исследовательский отдел германской культуры и местного фольклора» в Аненербе под руководством Йозефа Плассманна.

В археологии можно указать на столь же идеологически зараженное направление – «изучение германских древностей» (ältere Germanistik, или germanische Altertumskunde), которое и до прихода национал-социалистов находилось под сильным влиянием националистической мифологии.

Культурология также не осталась в стороне от инфицирования идеологиями. Здесь следует отметить «исследование древнегерманской символики» (Sinnbildforschung или Sinnbildkunde), которое возникает и исчезает вместе с национал-социализмом (20-е – середина 40-х гг. XX в.). Данная наука особенно интересна в контексте нашего исследования, поскольку можно проследить явные параллели Sinnbildforschung и символизма, «богословия иконы», и в частности, учения о символе о. Павла Флоренского.

При национал-социалистах аналогичным образом оказалась фальсифицирована и рунология (Runenforschung, Runenkunde), особенно оккультистом Карлом Марией Вилигутом, приближенным Генриха Гиммлера. Впрочем, основная деятельность по фальсификации в националистическом духе была проделана в рунологии еще XIX в., в частности Людвигом Вильзером. В национал-социалистической Германии рунология получила свой аналог в духе Нью-Эйдж в виде «рунической йоги», которая была, кстати, вскоре запрещена и возродилась лишь после Второй мировой войны.

Еще одна область, которая эксплуатирует прежде всего светскую мистику пространства, – это историческая география, где печальную известность получило «евразийство» в варианте Л. Н. Гумилева с его антинаучной «теорией пассионарности». К этой же области можно отнести геополитику, возникшую под именем «биогеографии» у Фридриха Ратцеля. В трудах Ратцеля, Хэлфорда Маккиндера, Альфреда Тайера Мэхэна, Карла Хаусхофера возникают популярные мифы о «жизненном пространстве», о борьбе за существование в виде борьбы за пространство, о «мире как шахматной доске» и тому подобные сверхупрощения. В наше время эти же мифологические концепции развивает оккультный геополитик Александр Дугин.

Мистика пространства особенно ярко выявилась в мифе об арктической прародине ариев (Герман Вирт) и в «доктрине вечного льда» – лженаучной концепции, развивавшейся Гансом Хёрбигером в начале XX в. и позднее воспринятой национал-социалистической наукой. «Доктрина вечного льда», наряду с другими лженаучными мифами, проникла в глобальную масс-культуру благодаря книге Жака Бержье и Луи Повеля «Утро магов» (1960). В свою очередь, «Утро магов» выступает в качестве предшественника литературы Нью-Эйдж 60–80-х гг. XX в.

Лженаучные искажения можно наблюдать в социологии (например, социал-дарвинизм), юриспруденции (Карл Шмитт); антропологии (френология, антропосоциология, расология Ганса Гюнтера).

На рубеже XIX–XX вв. психология оказалась заражена лженаучными идеями Зигмунда Фрейда и К. Г. Юнга и не оправилась от этого до сего дня. Психоанализ и аналитическая психология оказали свое тотально фальсифицирующее воздействие буквально на все сферы гуманитарных наук, на социологию науки, политологию и т. п. Здесь следует указать на контакты с Юнгом Джозефа Кэмпбелла, Мигеля Серрано, Якоба Вильгельма Хауэра и других носителей «правой» мифологии.

В биологии стали знаменитыми такие лженаучные концепции, как теория эволюции Чарльза Дарвина, советская «мичуринская генетика» Трофима Лысенко, «живое вещество» Ольги Лепешинской.

Почвоведение в СССР оказалось поражено холистической теорией «единого биологического почвообразовательного процесса» Василия Вильямса.

Наконец, мы должны упомянуть о фальсификациях типа «Песен Оссиана», рукописи «Ура-Линда», Краледворской и Зеленогорской рукописей, «Велесовой книги». К области научных подделок следует отнести лозунг о. Ш. lex orandi, якобы существовавший в качестве общепринятой формулы в древней Церкви.

Научные фальсификации обслуживают идеологические задачи, они связаны с массовой культурой, с новой организацией музейного дела, а также обеспечивают «научный» базис для оккультных движений.

Целая группа фальшивок связана с пропагандой дарвинизма. Сюда можно отнести «биогенетический закон» Геккеля, Пилтдаунского человека, аферу «Археораптора» (1999 г.). Следует отметить, что научные фальсификации Трофима Лысенко, Геворга Бошьяна, Ольги Лепешинской и др. «мичуринских генетиков» происходили не только от фундаментальной нечестности, но и от низкой образованности и плохого лабораторного оборудования. Фальсифицированный «биогенетический закон» Геккеля послужил, в свою очередь, опорой для фантазий Зигмунда Фрейда на темы подсознания и детской сексуальности.

К числу антропологических фальшивок можно отнести сочинение Маргарет Мид «Coming of Age in Samoa» (1928 г.), сенсацию 1958 г. со «снежным человеком», новейшую историю с племенем Tasaday и т. п.

Великолепным примером соединения массовой науки, массовой культуры, лженауки и оккультизма являются сочинения Карлоса Кастанеды, чье первое сочинение «Учение дона Хуана: Путь знания индейцев яки» было опубликовано издательством Калифорнийского университета (1968 г.).

В качестве обратного факта приведем известное дело Алана Сокаля, который направил статью с заведомо фальсифицированными данными и абсурдными тезисами в постмодернистский научный журнал «Social Text». Сокаль намеревался показать отсутствие каких-либо научных критериев в постмодернистской науке, что ему и удалось: практически безумная статья «Преступая границы: К вопросу о трансформативной герменевтике квантовой гравитации» успешно прошла через редактора «Social Text» и была опубликована в 1996 г.

Лженаука естественно воплощается в лжечеловеке, «новом человеке». В последние века неоднократно встречаются разносторонние личности, сочленяющие в своем мировоззрении мнимую религиозность, научный экспериментальный метод и архаические оккультные суеверия. Фигуры Джордано Бруно, Гёте или о. Павла Флоренского приобретают ключевое значение в оккультно-научном мировоззрении Нового времени, внушая мнимую надежду на будущее преображение вселенной.

«Новый человек» стремится использовать лженауку для уничтожения, овладения или перековки «старого человека». Здесь приходит на память идеологический отсев через психотехнические сита, предлагавшийся о. Флоренским в его курсе «Электротехническое материаловедение» (1931–1932 гг.), а также магическая лаборатория московских розенкрейцеров, устроенная рядом с расстрельными подвалами Лубянки для восстановления «древнего посвящения» путем овладения «астральными планами» и подчинением себе «элементалей» (Никитин 2000, 186, 188). Отсюда уже совсем недалеко до самого бесчеловечного проявления лженауки и массовой науки – опытов на людях в концлагерях, лоботомии, испытаний ЛСД на не подозревающих об этом людях.

Обзор можно продолжать и далее, но для нас достаточно констатировать мощный охват лженауки, которая представляет собой подлинно всеобщую «вторую» науку. Более того, наряду с откровенной лженаукой типа «мичуринской генетики», которая не имела под собой твердого научного фундамента, лженаука может быть почти неотличимой от науки подлинной. Так, опыты над людьми в «Институте научных исследований целевого военного значения» Аненербе были вполне научными по своей методике и целям.

Из нашего краткого обзора видно, что лженаука – это не антинаука, не контр-наука, а частный случай массовой науки, поставленной на службу гностическим идеологиям. В этом смысле лженаука, скорее, паразитирует на массовой науке, нежели ее отрицает или борется с ней.

Конкретная лженаука может иметь, а может не иметь научную основу. Но непременным ее свойством является то, что она существует в рамках того или иного идеологического мифа: мифа о прогрессе, развитии, единстве, равенстве, о борьбе за существование, о выживании сильнейшего и т. п.

Полезно будет указать общие места массовой науки и лженауки, во-первых, чтобы провести параллели с учением о. Ш., а во-вторых, чтобы указать, что эти общие места присущи одновременно и массовой науке, и лженауке.

Для о. Ш. характерно обращение к доистории, предыстории Христианства, причем к предыстории, принадлежащей не к области фактов, а к области архетипов. Как типичному лжеученому, о. Ш. свойственна сверхчеловеческая дальнозоркость, которая прозревает быт «ранней Церкви», более древней и авторитетной, нежели само Церковь Нового Завета.

В попытке овладеть прошлым лженаука также обращается к доисторическому и надисторическому: к мифологии, исследованию древних или/и «инопланетных» цивилизаций. Сюда же относятся и приемы исследования бессознательного и подсознательного у Фрейда и архетипы К. Г. Юнга.

К революционным и одновременно архаизирующим проектам принадлежала национал-социалистическая и вообще немецкая националистическая наука. В частности, следует вспомнить первого руководителя Аненербе Германа Вирта с его нордической «прарелигией» (Urreligion), «духом пра-религии» (Geistesurreligion), «пра-Европой» (Ur-Europa), «пра-символикой» (Ursymbolik),«пра-смыслом» (Ursinn). Достаточно перечислить названия его работ, вышедших после (!) падения национал-социалистического режима: «Um den Ursinn des Menschseins. Die Werdung einer neuen Geisteswissenschaft» (1960); «Führer durch das Ur-Europa-Museum mit Einführung in die Ursymbolik und Urreligion» (1975); «Europäische Urreligion und die Externsteine» (1980).

Такого рода архаизирующие проекты носят довольно отчетливый антихристианский характер, поскольку в них смыкается понимание Христианства в языческом смысле, а язычества – в христианском. Так, Герман Вирт «исследовал» пракультуру Туле и обнаруживал в культуре мегалитов языческого «Спасителя» (Heilbringer), сына неба и матери-земли.

При всей кощунственности и нелепости такого обращения с Христианством это далеко не единичный случай. Совершенно то же мы наблюдаем у влиятельного русского символиста Вячеслава Иванова, который описывает дионисические оргии, подчеркивая их якобы христианское содержание, а говоря о христианском культе, указывает на дионисические, то есть неоницшеанские в случае Вяч. Иванова, мотивы.

Антихристианская механика мысли Вяч. Иванова оказала огромное влияние на православный богословский модернизм и продолжает оказывать до сего дня. Так, например, о. Павел Флоренский в своем курсе лекций «Очерки по философии культа» (1918) «по сути дела стирает всякое различие между религиозным сознанием язычества и религией Божественного Откровения. Из некоторых общетеоретических посылок выстраивается философия (всякого!) культа, в том числе и христианского, а само Евангелие выступает в качестве подтверждения истинности платонизма» (Гаврюшин 2011, 474). Аналогичным образом «литургическое богословие» Одо Казеля усматривало истоки Евхаристии в языческих мистериях, о чем мы поговорим несколько позже.

Как указывал один из критиков марризма, «яфетидология» Н. Я. Марра «в своих целеустановках подобна фантастическому сводчатому мосту, который одним концом упирается в прошлое (главным образом в отдаленное прошлое), а другим – в отдаленное будущее, причем высшая точка этого моста каждый раз приходится над современностью… Причина в конечном счете в том, что яфетидология страдает органическим пороком – неестественной дальнозоркостью. Она смотрит или в палеонтологические сумерки прошлого или в манящие дали будущего» (Алавердов 1931, 54; цит. по Алпатов 2004, 43).

Историк филологии В. М. Алпатов справедливо усматривает, что такая опора на «пра-историю» делала утверждения Н. Я. Марра неуязвимыми. Никто из критиков не мог опровергнуть идей Марра, но «не всегда при этом замечалось, что и доказать эти умозрительные построения нельзя. Для построения таких теорий были нужны лишь фантазия и умение высказываться категорично, а в этом Марру не было равных. Рассуждая о языке доисторических эпох, Марр объяснял неизвестное через другое неизвестное» (Алпатов 2004, 43).

Абсолютно то же самое делают и лжеученые типа о. Ш., успешно скрывающиеся «в сумерках доистории» (по удачному выражению А. С. Чикобавы. См. Алпатов 2004, 55). Если фантазией о. Ш., видимо, не отличался, то мало кто мог бы с ним сравниться в умении выражаться категорично и внушительно. И хотя о. Ш. трудно опровергнуть, но только за счет того, что и доказать его утверждения оказывается невозможно.

Мы уже много говорили о холизме о. Ш., и его лжеучение далеко не уникально с этой своей стороны. Мистический глобализм «всего мира» является одной из идеологических основ Нового времени, когда эпоха Великих географических открытий показала одновременно бесконечность и замкнутость мира, дав тем самым ход посюсторонним мистическим спекуляциям относительно «всего» чудесного мира, «живой планеты», «всего» мира насилья, «всего» мира свободы и т. д. Такая наука за счет своих гностических корней плавно переходит от обожания космоса к его разрушению, от овладения природой к ее новотворению и обратно.

Холистический миф в гуманитарных и социальных науках и лженауках выражается прежде всего в представлении об органическом единстве народа, каковое единство служит всеобъясняющим и утвержденным на себе самом принципом. В социальных науках, начиная с Тюрго, мы встречаем «массу», народ, коллектив, «дух народа» без необходимого уточнения, что непосредственное исследование такого общего духа народа совершенно невозможно.

Примерами холизма является не только «дух народа» (Volksgeist), но и социал-дарвинизм и национал-социалистическая расология Ганса Гюнтера, и «единый биологический почвообразовательный процесс» Василия Вильямса, и учение Мирчи Элиаде, не отделявшего миф от исследования мифа, и наконец это Фрейд, не проводящий принципиальной границы между мыслями пациента и теми идеями, которые ему внушает психотерапевт.

Собственно тот же миф отразился и в принципах организации советской массовой науки, когда дело науки становится «посильным для любого человека, в лучшем случае проявляющего любознательность и смекалку, а в худшем просто командированного „грызть гранит науки“. „Творчество масс“, „Инициатива миллионов“ – эти и подобные им лозунги стали знамением времени. Особенно активно пропаганда привлечения в науку лиц с недостаточным образованием, с отсутствием данных к продуктивному творчеству, но подходящих с точки зрения классового происхождения и лояльного поведения, развернулась при Сталине» (Сойфер 1989, 239).

Еще одним общим местом для науки и лженауки является антитеоретизм. Как идеологическое явление, массовая наука с ее магическими корнями дала человеку свободу в теории, а также свободу от теории. Здесь практика становится критерием истины, но, с другой стороны, истина определяет то, какова должна быть практика. Новая массовая наука, как и массовая политика, попадает в тот же самый методологический уроборос: истина – это иное название той же практики, а практика – синоним истины, так что становится окончательно непонятно, что, чем и как поверяется и проверяется.

И. К. Кусикьян верно отмечал практическую, антитеоретическую направленность марризма: «Вся теоретическая работа Н. Я. Марра направлена в одну точку: она хочет дать новую базу для практики» (Кусикьян, 1933, 12). Трофим Лысенко заявлял в 1934 г.: «Я за генетику и селекцию, я за теорию, но за такую теорию, которая, по выражению товарища Сталина, „должна давать практическую силу ориентировки, ясность перспектив, уверенность в работе, веру в победу“… Вот почему я был против, а в настоящее время еще в большей мере против той генетики, которая безжизненна, которая не указывает практической селекции ясной и определенной дороги» (Сойфер 1989, 75).

Необходимо отметить характерное для новой науки сочетание скептицизма с мистицизмом. Ведь, например, М. Элиаде, а вслед за ним и о. Ш., не веруют в подлинное сверхъестественное и духовное, но они симулируют таковую веру, «придавая смысл» обрядам, и смысл чисто посюсторонний. Для такого рода исследователей миф, как и религия, – это ложь, но ложь полезная, имеющая значение для нас. Так проявляется в науке и лженауке свойственный идеологиям искусственный оптимизм, «воля к вере». Вера же, а не воля к вере присутствует всегда рядом с идеологом, но никогда в его душе.

Как и Элиаде, о. Ш. «наполняет христианским смыслом» любую ересь и магическую нелепость: «С незапамятных времен люди чувствовали в волосах наличие „маны“, сосредоточение в них силы и энергии человека… Поэтому христианский обряд пострижения волос (который, помимо чинопоследования Крещения, встречается в пострижении в монашеский чин и в посвящении в чтецы, то есть в члены клира) не должен рассматриваться как один из многих других „освященных древностью“ обрядов, совершаемых неизвестно почему и принимаемых в качестве неотъемлемой части нашего „наследия“. В Церкви все всегда действительное, настоящее. Каждый символический акт символичен именно потому, что он являет саму Реальность, те глубочайшие и „неизреченные“ ее пласты, с которыми мы общаемся посредством символов и обрядов» (Шмеман 2001, 167–168).

Верит ли сам о. Ш. в существование «маны»? Верит ли Элиаде в «совпадение противоположностей»? Верит ли Элиаде в созданную им концепцию «вечного возвращения»? Ответом будет: и да, и нет. Лжеученый симулирует веру, пытается представить себя самого верующим в миф и признается себе в этом самообмане.

В данном случае мы наблюдаем у о. Ш. характерный лжемиссионерский прием «включенного наблюдения», когда антрополог принимает обычаи и верования исследуемого им племени. Основателями метода «включенного наблюдения» сегодня со всем основанием считают не непосредственных изобретателей – Фрэнка Кашинга и Бронислава Малиновского – но католического лжемиссионера в Китае иезуита Маттео Риччи (1552–1610) и христианских пиетистов XVII в. (см. Poewe 1994, 10).

Такая неверующая активистская вера присуща не только христианским конфессиям, не только «левому» и «правому» модернизму, но и нехристианским религиям и даже гностическим идеологиям (см. Ustorf 2000). Аналогию с массовыми гностическими движениями подчеркивают и представители лжемиссионерства: «Если рассмотрим историю, увидим, что некоторые идеологии делали ставку на молодежь и быстро достигали своей цели. Например, национал-социалисты Европы и коммунисты Юго-Восточной Азии. В очень короткое время эти идеологии, сумев найти путь к сердцам молодых, не только достигли своей цели, но и совершили в своих странах по сути революционные преобразования. Если подобные режимы выполнили свои меркантильные задачи, почему же Церковь Христова не может сделать то же самое во имя Добра?» (Сергий (Рыбко) 2007).

И новая наука, и лженаука, хотя, возможно, и не в равной мере, отдают должное неопределенности и патологической речи. О примерах неопределенной и патологической речи у о. Ш. мы говорили подробно выше в главах «Неопределенное учение» и «Патологическая речь». Эти приемы находят прямые аналогии в лженауке. Так, например, отмечается, что Н. Я. Марр «не оставил и, вероятно, не мог оставить сколько-нибудь связного и последовательного изложения своей теории, хотя количество его сочинений в последнее десятилетие жизни очень велико. Идеи яфетической теории с бесконечными вариациями разбросаны по текстам пяти томов его трудов. Единственная попытка изложить „новое учение“ студентам, так называемый бакинский курс (1926), открывающий второй том трудов Марра, был забракован самим автором, не позволявшим печатать его при жизни» (Алпатов 2004, 34–35).

У главного представителя движения «литургического обновления» Одо Казеля идея Таинства представляется не только ложной и кощунственной из-за сравнения с языческими мистериями, но еще и настолько расплывчатой, что может служить субстратом для любых идеологем: от национал-социалистических до либеральных. Такая расплывчатость служит развязыванию рук для деятельности в мире сем и поэтому считается проявлением «живой веры».

В. Р. Вильямс, метко прозванный современниками «коммуноидом», прямо выдвигает идеологическую патологическую речь как основу науки: «Стахановцы доказали не „торжество агрохимии“, а силу диалектики, утверждающей необходимость комплексного воздействия на все факторы жизни растений (в том числе и на элементы минеральной и азотной пищи), воздействия, устойчиво достигаемого в широких масштабах только в травопольной системе земледелия» (Писаржевский 1963, 217).

Алпатов анализирует патологическую речь лингвиста (!) Марра: «Чем дальше, тем все более непредсказуемыми становятся фантазии Марра. Длиннейшие фразы со многими придаточными, где одна мысль беспорядочно сменяется другой, отсутствие элементарной логики – это все меньше похоже на нормальное научное творчество. См., например, такой вполне обычный для Марра пассаж (1927 г.): „Часть речи, ныне самая отвлеченная и самая практическая, в начале самая вещественная и самая научно-философская, – числительные связаны со всеми сторонами созданной трудовым процессом «человечности», или подлинного мирового, а не классового, да еще школьно надуманного гуманизма, со всеми творческими начинаниями человечества как в области материально-жизненных потребностей, так не менее непреоборимых ныне в их самодовлеющем устремлении умозрительных исканий правды. Числительные переживали ударные моменты своего развития от общественности эпох с великими достижениями. Прежде всего сознание этапов последовательной связанности не одной смены дня днем, получившего свое округление с течением времени сначала в пяти, затем в семи днях, не одного года, с последовательностью месяцев, в его круговращении по сезонам, а вообще непрерывно и бесконечно текущего или двигающегося времени, как двигается по двух- или четырех-сезонным делениям года также бесконечно видимое пространственное небо со всеми его неразлучными спутниками, светилами дня и ночи, это в целом мерило одинаково и времени, и пространства, так же как по палеонтологии речи «небо» оказалось означающим в первобытной речи «время» и «пространство»“.

Рассказ о числительных вдруг превращается в рассуждения о членении времени, а затем о небе; все это перебивается политическими рассуждениями. Скорее мы имеем дело с камланием шамана, чем с научной статьей» (Алпатов 2004, 75).

Нелепое патологическое говорение имеет идеологическую тенденцию, как указывает В. М. Алпатов: «При всей бессистемности высказываний позднего Марра в них есть несомненная последовательность. О чем бы ни говорил Марр, он постоянно проводил некоторые идеи. Одни из них имели квазинаучный характер: постоянное выискивание во всем яфетических истоков, связей с тотемами, с первобытными представлениями о космосе и т. д. Другие выходили за пределы науки: апелляции к народным массам, к угнетенным народам (то и другое связывалось с яфетическим элементом), клеймение старой науки и старого мышления, требование революционного взрыва во всех областях жизни и пр. Цитатничество и призывание на помощь высших авторитетов, упоминание текущих политических событий, постоянное использование актуальной для своего времени лексики вроде „нацмены“, „выдвиженцы“, „культработа“, особенно изощренное при оценке противников: „потуги“, „рабы“, „рынок с тухлым товаром“, „пророческие каркания и шипения“, „злостные предрассудки“, „абсолютно ненужный, вредный багаж“, „преступное действие оппортуниста“, „раболепие мысли“, „расовое ожесточение“, „буржуазно-классовая лазейка“, „миазмы застоя“, „спертый воздух“, „наследственная косность“, „паскуднейший нигилизм“, „маги хулений“, „вредоносность“, „идеологическое убожество“, „идеологическая реставрация прошлого“, „покаянные декларации загнанных в тупик“, „борющиеся вредительские разновидности капиталистического идеализма и национализма“ и т. д. и т. п. – все это, обильно представленное в поздних сочинениях Марра, имеет четкую и конкретную направленность. Марр, по-видимому, не только верил в создаваемый им миф, но и вполне целенаправленно добивался его господства в науке» (Алпатов 2004, 77–78).

И в науке, и в лженауке постоянно возникает мотив власти, преследования и ухода от преследования, которые применительно к о. Ш. мы рассмотрели в главе «Преследование и уход от преследования». Здесь же приведем один, но показательный пример, когда в 1928 г. в связи с сорокалетием научной деятельности Марра марксистский идеолог и лжеученый М. Н. Покровский заключал: «Теория Марра еще далека от господства, но она уже известна всюду. Уже всюду ее ненавидят. Это очень хороший признак. Марксизм всюду ненавидят уже три четверти столетия, и под знаком этой ненависти он все более и более завоевывает мир. Новая лингвистическая теория идет под этим почетным знаком, и это обещает ей, на ее месте, в ее научном кругу, такое же славное будущее» (Алпатов 2004, 83).

Роман Вершилло

Продолжение следует…

Материал Лженаука и творчество о. Шмемана впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

По образцу многих модернистов «парижской школы» о. Александр Шмеман преследовал цель сделать научную карьеру, и это ему удалось, хотя и с меньшим блеском, нежели его «альтер эго» – о. Иоанну Мейендорфу.

Мы подробно рассмотрели риторическую сторону сочинений о. Ш. и отметили, что благодаря своей софистике он приобрел ту популярность, которой он пользуется в определенных кругах. Здесь мы отметим его выдающиеся способности организовать свою карьеру в среде, где царит жестокая борьба за существование.

Напомним вкратце, что о. Ш. в 1940–1945 гг., то есть во время оккупации Франции нацистами, одновременно окончил Парижский богословский институт и Сорбонну. Далеко не все источники подтверждают последний факт, зато не подлежит сомнению быстрый карьерный рост о. Ш. в узкой академической эмигрантской среде.

О. Ш. проявил способности массового ученого в довольно юном возрасте. Как сообщается, в 1945–1951 гг. он был преподавателем церковной истории в Парижском богословском институте. О его фрагментарных и устаревших уже на тот момент познаниях в этой области можно судить по книге «Исторический путь Православия» (1954 г.), которую уничтожающе разбирал о. Флоровский (Florovsky 1966, 363–365). Нам не удалось обнаружить какую-либо реакцию о. Ш. на эту критику своего коллеги.

Из профессоров Парижского института о. Ш. был близок к архим. Киприану (Керну), который может считаться одним из предшественников движения «литургического обновления» в Православной Церкви и который, видимо, и познакомил о. Ш. с главными источниками вдохновения о. Ш.: Грегори Диксом и Одо Казелем.

В конце 40-х гг. в рамках интернационального «литургического обновления» о. Ш. начинает развивать невиданную прежде в Православной Церкви богословскую дисциплину – «литургическое богословие» (см. его цикл статей в «Вестнике РСХД» в 1949–1953 гг.: «О литургии», «Литургия», «Таинство Пасхи», «Литургия верных», «Литургия (Евхаристия)», «Суточный круг»).

В 1951 г. по приглашению Свято-Владимирской семинарии в Нью-Йорке о. Ш. переехал в США, где стал доцентом по кафедре церковной истории и литургики. Еще раз заметим, что никакого серьезного образования у о. Ш. по этим дисциплинам не было.

В результате интриг о. Ш. в 1955 г. был со скандалом отстранен от должности тогдашний декан Свято-Владимирской семинарии о. Георгий Флоровский, который был вынужден перейти из Американской Русской Митрополии в Греческую архиепископию в США. Не исключено, что о. Флоровский протестовал против популистского научного стиля о. Ш. В самом деле, работы о. Ш. 40–50-х гг. представляются крайне поверхностными, особенно конъюнктурные экуменические и «литургические» заметки или упомянутый «Исторический путь Православия».

В 1959 г. о. Ш. защитил в своей alma mater, в Парижском богословском институте, докторскую диссертацию по теме «Введение в литургическое богословие» и опубликовал ее в 1961 г. в родном для него издательстве «YMCA-Press» (Шмеман 1961). Вскоре появляется рецензия о. Михаила Помазанского (Помазанский 1962, 117–135). Критические замечания этого известного богослова также остаются без ответа со стороны о. Ш.

С 1960 г. о. Ш. является профессором по кафедре литургического богословия, а с 1962 по 1983 г. – деканом Свято-Владимирской семинарии.

На этом этапе своей карьеры о. Ш. бессистемно издает несколько книг в русле «литургического обновления»: сборник статей «For the life of the world» («За жизнь мира», 1963 г.), брошюру «The world as sacrament» («Мир как Таинство», 1965 г.), книги «Great Lent» («Великий Пост», 1969 г.), «Liturgy and life» («Литургия и жизнь», 1974) и «Of water and the spirit. A liturgical study of baptism» («Водою и Духом. О Таинстве Крещения», 1974 г.).

В 1972 г. о. Ш. предпринимает попытку перейти от «теории» к практике литургических реформ: см. его доклад Синоду Американской автокефальной церкви об Исповеди и Причащении. Сумбурные поиски о. Ш. своего места в движении «литургического обновления» завершаются откровенно гностической книгой «Евхаристия: Таинство Царства» (1984).

______________________

Чтобы точнее поместить мысль о. Ш. в контекст гностической духовной болезни Нового времени, мы предложим некоторые общие замечания относительно проблем массовой науки.

Одним из порождений Нового времени стала массовая наука, а также лженаука, как одна из ее разновидностей. В общем плане можно сказать, что о. Ш. предстает перед нами в качестве представителя науки Нового времени. При этом слабые стороны этой науки, и прежде всего ее идеологическая составляющая, довольно полно отразились в сочинениях о. Ш., в отличие, заметим, от сильных.

Если прежде, в Античности и Средних веках, центральным в науке было познание истины, то в эпоху массовых гностических идеологий во главу угла ставится проблема метода познания и задача организации науки. Раз поиск абсолютной истины отменяется, то животрепещущей задачей становится установление правил борьбы и примирения различных мнений об истине.

Этот переворот вызван также пробуждением к жизни совершенно иных задач, которые ставит перед собой общество гностиков. Теперь наука становится одной из движущих сил общества. Она служит для воспитания послушных граждан нового либерального «Левиафана» с той попутной целью, чтобы поступательное развитие наук как можно меньше зависело от отдельной личности.

Революция в области научного метода и организации науки затронула не собственно ученых, но все человечество без изъятия. Впервые в истории человечества ученые XVII в. поставили вопрос о науке как общем социальном предприятии, в котором могут принять участие все граждане. И советское общество, и развитое западное по возможности вовлекают все население в работу по экспериментальному открытию истины. Это достигается уже не по желанию особо одаренных лиц, а через государственное принуждение к образованию и научной деятельности.

В новом обществе наука и культ науки (сциентизм) не просто подменяют религию в ее всеобщности и охвате всего человека: всего сердца, души и разумения (Мф. 22:37) – наука становится коллективным покушением на практическое овладение истиной.

Бескорыстный и личный поиск Истины отменяется, и наука все более тяготеет не к пониманию, а к изобретению и, следовательно, превращается из науки в технику, начинает играть роль средства, а не достойной цели личного познания и воспитания. Соответственно, умозрительные науки уступают первенство естественнонаучным знаниям, а метод дедукции (анализа) – методу экспериментальному и синтетическому (индуктивному) (см. Вершилло 1999).

Этот переворот в науке пытается описать крупнейший лингвист нашего времени Ноам Хомский. Он пишет, что «галилеевский стиль» в науке – «это признание того, что в действительности истина – это как раз и есть те абстрактные системы, что вы конструируете; а всевозможные феномены – это некое искажение истины из-за чрезмерного числа привходящих факторов, самых разных. И потому часто имеет смысл пренебречь феноменами и искать принципы, которые, похоже, действительно дают возможность глубоко постичь, почему некоторые феномены именно такие, при этом признавая, что есть и другие феномены, которым вы не можете уделить внимание» (Хомский 2005, 146).

Хомский продолжает: «Целью стала понимаемость теорий, а не мира – разница значительная, она вполне может приводить в действие совсем другие способности разума, это еще, возможно, когда-нибудь будет темой для когнитивной науки. Как сформулировал вопрос ведущий специалист по Ньютону И. Бернард Коэн, эти перемены „явились изложением нового понимания науки“, при котором целью становится – „не искать конечных объяснений“, укорененных в принципах, которые нам представляются самоочевидными, но найти самое лучшее теоретическое объяснение, какое только сможем, для экспериментальных и опытных феноменов. Вообще же, соответствие пониманию, которое подсказывает здравый смысл, не есть критерий для рационального исследования» (Хомский 2005, 103).

Из этого проницательного описания необходимо следует, что «не искать конечных объяснений, укорененных в принципах, которые нам представляются самоочевидными», может каждый человек: и тот, кто хочет познать истину, и тот, кто только отсиживает служебные часы в лаборатории. Такая наука «работает» независимо от человека, и поскольку она более не опирается на абсолютные принципы, то человек участвует в ней как винтик в огромной машине. Все человечество шагает в ногу к прогрессу независимо от личного желания человека знать истину. Однако именно этим путем невозможно придти к истинам соизмеримым с человеком, и более всего это заметно в области гуманитарных наук, которые человека и изучают.

Во главу угла ставится не умозрение, не постижение истины, а научная практика и составление мнений о предмете, доступные любому человеку с любыми духовными, нравственными и интеллектуальными качествами. И если бы наука только вырождалась в бесконечное приятное или, напротив, полемически заостренное говорение! Но наука занимает место Богопознания и познания истины, вытесняя полностью такое познание из общественной сферы.

Наряду и в связи с культом инструментальной науки, в современном научном сообществе более не может идти речи о приобретении мудрости в библейском смысле: «Только тот, кто посвящает свою душу размышлению о законе Всевышнего, будет искать мудрости всех древних и упражняться в пророчествах: он будет замечать сказания мужей именитых и углубляться в тонкие обороты притчей; будет исследовать сокровенный смысл изречений и заниматься загадками притчей» (Сир. 39:1–3).

О мудреце в нашу эпоху невозможно более сказать: «Народы будут прославлять его мудрость, и общество будет возвещать хвалу его; доколе будет жить, он приобретет бо́льшую славу, нежели тысячи; а когда почиет, увеличит ее» (Сир. 39:13–14), потому что место мудреца занято софистами и технологами, в том числе «технологами спасения» типа о. Александра Шмемана.

Сегодня уже непонятно утверждение древних о том, что истинная мудрость несовместима с многознанием и многоделанием: «Мудрость книжная приобретается в благоприятное время досуга, и кто мало имеет своих занятий, может приобрести мудрость. Как может сделаться мудрым тот, кто правит плугом и хвалится бичом, гоняет волов и занят работами их, и которого разговор только о молодых волах?» (Сир. 38:24–25).

Вопреки тому, что Библия говорит о плотнике и горшечнике (Сир. 38:36–38), в новой науке, напротив, практическая польза усматривается не только в естественных и гуманитарных науках, но и в модернистском богословии, когда речь о Боге оправдывается «ее возможной пригодностью, полезностью для жизни человека» (Виктор Глазовский св. 1912, 382).

В новой науке не может быть и речи о скепсисе Премудрого: «И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это – томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь» (Еккл. 1:17–18) – или о призывах К. Н. Леонтьева отречься «от утилитарно-эвдемонического, всеполезного, благоденственного направления реальной науки, и заменить его честно-скептическим и во многих случаях даже пессимистическим направлением этой науки» (Леонтьев 2007a, 104).

Практический уклон науки означает, что в науке, как и в идеологии, действует запрет на вопросы о сути бытия (Frageverbot). Действительно, о каких метафизических вопросах можно говорить в марксизме, если марксизм – это ни в каком смысле не теория, а одна лишь революционная тактика плюс ее идеологическое оправдание, то есть пропаганда? Да и все идеологии праздным и риторическим образом обобщают пустоту в поиске единства как такового, единства не в том или другом, а единства вообще. В соответствии с этим идеологии видят в науке как можно большую рамку, желательно совпадающую со «всем миром», чтобы «поймать» этот весь мир.

Новая экспериментальная наука – по-своему эстетический, творческий феномен: она стремится изменить мир, и познает мир лишь в той мере, в какой она в состоянии его изменить. Знание в новом смысле – это исключительно знание ранее не известного. Нетрудно представить себе, каковы последствия этого нового направления, например, для филологии, которая как раз и занимается «познанием уже познанного» (согласно Августу Бёку, см. Винокур 2000, 41–47).

Наконец, и сам ученый становится «новым человеком», и в качестве цели науки в модернистском богословии, евгенике, биотехнологиях, психоанализе и т. п. ставится создание «нового человека».

С этой точки зрения, современную науку следует рассматривать как институт, стремящийся преодолеть последствия грехопадения, как несомненный способ создать Царствие Божие на земле или усилием прорваться в него. Наука, какой мы ее знаем и до сего дня, была задумана в качестве орудия для достижения «золотого века», и ее цели были религиозными, хилиастическими, а не только светскими и земными. Уже Френсис Бэкон видел в научном сообществе параллельную Христианству «систему священства, которая достигает возрождения поврежденных Адамовых способностей… „Я исполняю должность истинного священника здравого смысла“, – писал Бэкон» (Harrison 2007, 171).

Потеряв свою зависимость от неизменной истины, зависимость, которая отвергается как «схоластическая», и от реальных истин факта, которые теперь безраздельно подчинены экспериментальному методу, новая наука начинает страдать всеми теми же болезнями, какими больно и идеологизированное общество: иррационализмом, антитеоретизмом, скептицизмом, коллективизмом, холизмом, посюсторонней мистикой. Массовая наука, и лженаука в особенности, берет на вооружение патологическую идеологическую речь с ее неопределенностью, постоянным изменением теории в зависимости от нужд текущего момента.

В особенности сильно наука оказывается зараженной светским мистицизмом, то есть вариантом магического мировоззрения. Согласно классической книге Френсис Йейтс «Розенкрейцерское Просвещение», «современные исследования доказали с полной ясностью, что прежний взгляд на Френсиса Бэкона как на современного ученого и исследователя, выделившегося из суеверного Средневековья, должен быть пересмотрен. Паоло Росси в своей книге о Бэконе показал, что Бэкон на самом деле вышел из герметической традиции, из возрожденческой магии и каббалы, которые он воспринял через мастеров естественной магии. Бэкон не рассматривал будущее науки как непрерывный прогресс. Его „Великое восстановление наук“ было направлено на возвращение к состоянию Адама до его грехопадения, к чистому и не зараженному грехом контакту с природой и познанию ее сил. Такого представления о научном прогрессе, как о прогрессе обратно к Адаму до падения, придерживался и Корнелий Агриппа, автор влиятельного в эпоху Возрождения учебника по оккультной философии. Наука самого Бэкона – это все еще оккультная наука, по крайней мере отчасти. Среди предметов, которые он обозревает в своем очерке знаний, находится место для естественной магии, для астрологии, которую он намеревался реформировать, алхимии, которая оказала на него глубокое влияние, для магического „искусства заговоров“ и других тем» (Yates 2002, 157–158).

Йейтс продолжает свою мысль на примере Джордано Бруно, который неслучайно считается одним из «мучеников» новой науки: «В своих странствованиях по Европе Джордано Бруно проповедовал приближающуюся всеобщую реформацию мира, которая должна была свершиться через возврат к „египетской“ религии герметических трактатов, религии, которая должна превзойти все религиозные различия посредством любви, а также магии, основанной на новом видении природы, достигнутом посредством герметического созерцания. Он проповедовал эту религию в мифологических формах во Франции, Англии и Германии. По его словам, в Германии он основал секту джорданистов, пользовавшуюся большим влиянием среди лютеран» (Yates 2002, 177).

Новая массовая наука во всех своих отделах тесно связана с мифами Нового времени. Так, например, светская мистика времени проявляется как в преданности мифу прогресса (овладение будущим), так и в овладении прошлым (архаизирующая тенденция). Светская мистика пространства определила гностическую окраску как географии, так и политологии и их гибридов типа геополитики. Светская мистика целого проявляется в холистическом, иррациональном подходе к явлениям, в стремлении заглянуть «за» явления, магически претворить явления в сущности.

Эрих Фогелен отмечает родство между новой наукой и религией самоспасения и самоисследования, то есть новым язычеством: «Распространение воли к власти с области явлений на область сущностей, или попытка прагматически действовать в области сущностей так же, как в области феноменов – таково определение магии. Слияние власти и науки и, как следствие этого, распространяющаяся как раковая опухоль утилитарная сторона жизни, стали мощным элементом магической культуры в современной цивилизации. Стремление сузить поле человеческого опыта до области рассудка, науки и прагматического действия, возвышение этой области над жизнью умозрения и духа, стремление сделать эту область исключительным занятием человека, сделать ее преобладающей в обществе путем экономического давления в так называемых свободных обществах и путем насилия – в тоталитарных – все это тенденции культурного процесса, в котором главенствует мысль об управлении сущностью человека с помощью прагматически планирующей воли. Вершиной этого процесса явилась магическая мечта о сверхчеловеке, этом созданном человеком существе, которое должно заменить несчастное творение Божие» (Voegelin 1975, 301–302).

Холистическому мифу служит и распространенный в массовой науке прием сверхупрощения и сверхобобщения (overgeneralization).

В самом деле, умозрение в новой науке носит сверхобобщающий характер, и это необходимо помнить при проводимом нами анализе воззрений о. Ш. Идеологизированная наука широко употребляет рассуждение в отрыве от конкретных фактов, применяя закономерности из одной области к другой. А между тем, как верно отметил Г. О. Винокур, «текстуальные сопоставления, не опирающиеся на широкий фон исторически засвидетельствованных, конкретных литературных взаимодействий, вообще редко бывают убедительны и как метод – бесплодны» (Винокур 1999, 114). В. В. Виноградов говорит о том же, но на примере этимологии: «Этимология, оторванная от реальной истории слова-вещи, теряет под собой твердую социально-бытовую почву и превращается в пустую игру воображения» (Виноградов 1999, 8).

Как представитель идеологической науки, о. Ш. не заменяет Православие каким-либо определенным учением, поскольку в этом о. Ш. препятствует как его холизм, так и его иррационализм. Он лишь предлагает революционную тактику, целью которой является помещение Православия в универсальный «светско-духовный» контекст, в котором Православие успешно исчезает. Это Христианство как «дело» (Tatchristentum), Христианство как политика, как нерасчлененная жизнь в ее гармонии и антагонизме с мирозданием, но не как та или иная доктрина. В этом ключе, как мы показали выше, о. Ш. отказывался давать определение Церкви на том основании, что «Церковь для Отцов никогда не „объект“, но всегда „субъект“ богословия, та реальность, которая позволяет ему познать Бога и в Нем – человека и мир, познать Путь, Истину и Жизнь, а значит, истину обо всем» (Шмеман 1996, 25).

Мы также видели, что рассуждение о. Ш. как правило идет в отрыве от доказанных и доказуемых исторических и генетических связей, например, когда он излагает историю догматических споров в Православной Церкви в терминах «тезис-антитезис- синтез» (Шмеман 2003, 153, 158).

______________________

Нет буквально ни одной научной области, которая бы к концу XX в. не была затронута идеологической фальсификацией, когда марксизм, национал-социализм, фашизм, либерализм оказали воздействие на массовую науку своего времени, воздействие, исказившее поиск истины, в некоторых случаях безвозвратно.

Марксизм, за счет обстоятельств своего происхождения, оказал мощное влияние на социологию, политэкономию, политологию. Сегодня марксизм продолжает оказывать воздействие на историю, как науку, а через посредство постмодернизма – на культурологию, литературоведение и другие гуманитарные науки.

Национал-социализм породил целый «куст» теорий в области антропологии, археологии, исторической географии, не все из которых, к сожалению, отмерли после 1945 г.

Либерализм приспособил под свои нужды экономическую теорию об отмирании государства (свободного рынка). Либерализм стал одним из источников вдохновения для теории эволюции Чарльза Дарвина. Для науки в либеральном контексте главным становится разыскание, сравнение и любовь к различным мнениям (см. выше о «филодоксии» у Э. Фогелена). Благодаря этому либерализм как идеология, лишенная определенного содержания, предоставляет наилучшие условия для расцвета массовой науки и лженауки.

Внутри монолитной вселенной гностических идеологий наука влияет на идеологию, а идеология – на науку. Так, согласно Гитлеру, идеология национал-социализма была построена на «научной» основе, в частности на дарвинизме, расологии и т. п. (см. Mees 2008, 113). Для Альфреда Розенберга, напротив, идеология руководит научным пониманием, что также имеет место, в частности, в области религиоведения, исследования мифов.

Лженаука становится почвой и для марксизма. Маркс пишет Ф. Энгельсу сразу по прочтении «Происхождения видов путем естественного отбора» Дарвина: «Хотя изложено грубо, по-английски, но эта книга дает естественноисторическую основу для наших взглядов» (Маркс 1963a, 102). Лассалю же Маркс сообщает: «Работа Дарвина… годится мне как естественнонаучная основа понимания исторической борьбы классов» (Маркс 1963, 475).

______________________

Нельзя сказать, чтобы проблема идеологического заражения науки прошла мимо внимания ученых, социологов и философов.

Попытки противостоять идеологической науке на ее же почве в основном принадлежат к области метода: строго выработанный метод должен обезопасить науку от гностического безумия. Сюда относятся усилия неокантианцев, из которых мы отметим Вильгельма Виндельбанда и в особенности Генриха Риккерта, посвятившего разбору «философии жизни» весьма ценное исследование: «Die Philosophie des Lebens» (1920).

Однако данные способы были обречены на неудачу, поскольку при таком подходе идеологемы в науке воспринимаются как посторонние и враждебные, а не как элементы, органически присущие новой массовой науке.

Пожалуй, самая благородная попытка спасти науку была предпринята Максом Вебером.

Тезис Вебера сводится к тому, что идеологическая речь – это не наука, а покушение на изменение мира с заведомо негодными средствами. Наука, согласно Веберу, должна отделиться от техники и строго отличать на уровне метода «сущее» от «долженствующего быть сущим».

Вебер считал, что следует различать научные суждения и ценностные. Это, в частности, означало, что наука не может давать практические рекомендации, иначе она превращается в пропаганду. Вебер пишет в 1904 г.: «Задачей эмпирической науки не может быть создание обязательных норм и идеалов, из которых потом будут выведены рецепты для практической деятельности» (Вебер 1990, 347).

Макс Вебер видит роль науки в «охлаждении» гностического пыла исследователей. Одно из фундаментальных требований научной объективности заключается для Вебера «в том, чтобы отчетливо пояснить читателям (и… прежде всего самим себе), что (и где) мыслящий исследователь умолкает, уступая место волящему человеку, где аргументы обращены к рассудку и где к чувству». «В противном случае это уже не наука», – констатирует Вебер (Вебер 1990, 356).

Далее мы приведем весьма пространную цитату из Вебера, чтобы показать, насколько твердо наука должна отсекать идеологический демонизм, непосредственно и инстинктивно переходящий от мысли к действию: «Размышление о последних элементах осмысленных человеческих действий всегда связано с категориями „цели“ и „средства“. Мы in concreto стремимся к чему-нибудь либо „из-за его собственной ценности“, либо рассматривая его как средство к достижению некоей цели. Научному исследованию прежде всего и безусловно доступна проблема соответствия средств поставленной цели. Поскольку мы (в границах нашего знания) способны установить, какие средства соответствуют (и какие не соответствуют) данной цели, мы можем тем самым взвесить шансы на то, в какой мере с помощью определенных средств, имеющихся в нашем распоряжении, вообще возможно достигнуть определенной цели и одновременно косвенным образом подвергнуть критике, исходя из исторической ситуации, саму постановку цели, охарактеризовав ее как практически осмысленную или лишенную смысла в данных условиях. Мы можем также установить, если осуществление намеченной цели представляется нам возможным – конечно, только в рамках нашего знания на каждом данном этапе, – какие следствия будет иметь применение требуемых средств наряду с эвентуальным достижением поставленной цели, поскольку все происходящее в мире взаимосвязано. Затем мы предоставляем действующему лицу возможность взвесить, каково будет соотношение этих непредусмотренных следствий с предусмотренными им следствиями своего поведения, то есть даем ответ на вопрос, какой „ценой“ будет достигнута поставленная цель, какой удар предположительно может быть нанесен другим ценностям. Поскольку в подавляющем большинстве случаев каждая цель достигается такого рода ценой или может быть достигнута такой ценой, то все люди, обладающие чувством ответственности, не могут игнорировать необходимость взвесить, каково будет соотношение цели и следствий определенных действий, а сделать это возможным – одна из важнейших функций критики посредством той техники, которую мы здесь рассматриваем. Что же касается решения, принятого на основе такого взвешивания, то это уже составляет задачу не науки, а самого человека, действующего в силу своих желаний; он взвешивает и совершает выбор между ценностями, о которых идет речь, так, как ему велят его совесть и его мировоззрение. Наука может лишь довести до его сознания, что всякое действие и, конечно, в определенных обстоятельствах также и бездействие сводятся в итоге к решению занять определенную ценностную позицию, а тем самым (что в наши дни особенно охотно не замечают), как правило, противостоять другим ценностям. Сделать выбор – личное дело каждого» (Вебер 1990, 347–349).

В работе 1919 г. «Политика как призвание» Макс Вебер предлагает различать «этику убеждения» (Gesinnungsethik) от «этики ответственности» (Verantwortungsethik). В частности, согласно Веберу, «глубиннейшая противоположность существует между тем, действуют ли по максиме этики убеждения… или же действуют по максиме этики ответственности: надо расплачиваться за (предвидимые) последствия своих действий. Как бы убедительно ни доказывали вы действующему по этике убеждения синдикалисту, что вследствие его поступков возрастут шансы на успех реакции, усилится угнетение его класса, замедлится дальнейшее восхождение этого класса, на него это не произведет никакого впечатления. Если последствия действия. вытекающего из чистого убеждения, окажутся скверными, то действующий считает ответственным за них не себя, а мир, глупость других людей или волю Бога, который создал их такими» (Вебер 1990, 697).

Между тем, любой действующий в мире должен понимать, что следствия вменяются его деятельности: «Кто хочет заниматься политикой вообще и сделать ее своей единственной профессией, должен осознавать данные этические парадоксы и свою ответственность за то, что под их влиянием получится из него самого. Он… спутывается с дьявольскими силами. которые подкарауливают его при каждом действии насилия» (Вебер 1990, 703).

В отличие от деятеля, исповедующего «этику ответственности», идеолог (то есть представитель «этики убеждения») «чувствует себя „ответственным“ лишь за то, чтобы не гасло пламя чистого убеждения, например. пламя протеста против несправедливости социального порядка. Разжигать его снова и снова – вот цель его совершенно иррациональных с точки зрения возможного успеха поступков, которые могут и должны иметь ценность только как пример» (Вебер 1990, 697).

Наконец, Макс Вебер исходил из того, что практик и деятель науки будут нравственными людьми, а не идеологами, то есть Вебер опирался на чувство стыда в самом человеке. Но здесь он переходит в такую область, где никакая наука помочь уже не в состоянии: если человек (практик или теоретик) утратил чувство стыда, то рекомендации Вебера к нему не приложимы. Такой человек, как, например, отец Александр Шмеман, неудержимо устремляется к иррациональной деятельности в мире сем, прикрывая свои идеологические мотивы наукообразной терминологией.

Эрих Фогелен подытоживает соображения Вебера: «Вебер, как воспитатель, мог опираться только на стыд (Аристотелевский αἰδώς), присутствующий в студенте как чувство, которое побуждает человека к размышлению. А что если студент утратил стыд? Что если обращение к его чувству ответственности принесет ему лишь чувство неудобства, но никак не изменит его воззрения? Или, скорее, это обращение к его чувству стыда не причинит ему даже неудобства, а только заставит его опереться на то, что Вебер называл „этикой убеждения“, то есть на то, что его убеждения уже содержат в себе их оправдание, так что последствия не имеют значения, если намерения верны?» (Voegelin 1974, 16–17).

Мы не зря потратили время на изложение соображений Макса Вебера. Веберовский анализ проливает ясный свет на идеологическую сущность убеждений нашего автора – о. Александра Шмемана. Ведь это именно он предлагает свою холистическую теорию как программу реформирующей деятельности в Церкви и мире. В то же время как деятель о. Ш. опирается исключительно на «этику убеждения», то есть для него не стоит вопрос о его собственной ответственности за возвращение к «ранней Церкви» и за разрушительные последствия такой архаизирующей революции.

О. Ш. нигде не задается вопросом о том: какой ценой будет достигнуто «возрождение Церкви». Он логически пришел к необходимости такой реформы, и все, что он может сделать – это выдвигать свои претензии к существующей Православной Церкви. «Карфаген должен быть разрушен», и этим все сказано. Если же эта мечта о восстановлении «ранней Церкви» окажется неосуществимой в реальном мире, то виноват будет кто угодно, но не автор этих замечательных идей. Перед нами, таким образом, типичная «этика убеждения», которая говорит: «Мир глуп и подл, но не я; ответственность за последствия касается не меня, но других, которым я служу и чью глупость или подлость я выкорчую» (Вебер 1990, 704).

Помимо прочего, о. Ш. исходит из того, что «старая», то есть существующая ныне, Церковь настолько разрушена, что вопрос о цене ее сноса не стоит. Логика, прямо скажем, революционная: о. Ш. агитирует за церковную реформу и снимает с себя ответственность за ее результат.

Роман Вершилло

Продолжение следует…

Материал Новая массовая наука и о. Александр Шмеман впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Митр. Мессинский Хризостом (Элладская Православная Церковь) резко выступил против «освящения» новооткрытой субатомарной частицы – так называемого бозона Хиггса. Митр. Хризостом заявил: Я считаю недопустимым любое сравнение между экспериментами в Европейской организации ядерных исследований по открытию бозона Хиггса и Церковным учением относительно сотворения мира Богом.

Другой православный иерарх Элладской Церкви – митр. Серафим Пирейский счел необходимым сказать по поводу открытия:

За этими устрашающими и постыдными выражениями деятельности человека история рода человеческого и человеческая «философия» скрывают мерзкое лицо демонизма, потому что только демоны или люди одержимые могут говорит такие бессмысленные вещи.

Напротив, известный модернист о. Всеволод Чаплин рад этому открытию и хотел бы поздравить с ним ученых.

О. В. Чаплин заявил агентству «Интерфакс»: Наверное, оно в очередной раз ставит вопрос: всегда ли материя была такой, какой является сейчас, или она даже в самых своих основах развивалась по определенному сценарию и вовсе не является вечной и неизменной, как пытались представить дело несколько десятилетий назад.

Источник

Материал Кто рад «бозону Хиггса»? впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.