Роман антимодернистский

Я думаю, что для знакомых с творчеством Гессе понятно, насколько необычное место занимает в нем «Игра в бисер». Гессе производит окончательный расчет с предыдущими своими сочинениями, и, как я понимаю, расчет нелицеприятный.

После ряда ярко гностических романов, типа «Степного волка» и «Сиддхарты», Гессе в конце жизни удалось написать роман антигностический. Я не могу сказать, чем была вызвана такая перемена в писателе. Гессе не настолько интересует меня как человек, чтобы это выяснять.

Важно то, что роман «Игра в бисер» оказывается ценным аналитическим инструментом для понимания нашего времени. В этом же ряду можно назвать некоторые другие романы и повести прошлого века: «Тихий Дон», «Ферма Энимал» и «1984», романы Ивлина Во, Фридриха Дюрренматта, Макса Фриша, Жана Жионо (прежде всего я имею в виду роман «Король без развлечений») и др.

Приятно наблюдать за тем, как Гессе критикует наше время, как он исследует происшедшее самооткровение личности и противопоставляет ему закон личности, обнаруживаемый через соединение деяния с разумом. Соединить деяние с разумом значит проснуться, прекратить мечтать и начать читать свою жизнь, переходя тем самым из вымышленной реальности в реальность истинную.

За счет интеллектуализма роман служит также предупреждением от выпадения в дикую реальность, то есть в реальность, не освещенную светом разума. Как подмена истины, выпадение в дикую реальность еще страшнее ухода в мечту, потому что имеет для выпавшего все удостоверения в истинности совершающегося с ним.

Скажем также, что роман ценен и как еще одна попытка успокоить мир, остановить движение, начавшееся в эпоху революций XVIII-XX веков. И в этом роман «Игра в бисер» тоже не уникален. Достаточно вспомнить супрематическую попытку Малевича остановить прогресс:

Карл Маркс написал книгу, которой потряс мир.
А я напишу книгу, которая мир успокоит.¹

От чего же хочет успокоить нас Герман Гессе и ему подобные? В том числе от нашего восхищения литературой, искусством вообще и романом «Игра в бисер», в частности.

Вот ведь что мешает прямо и честно отнестись к произведениям искусства: поклонение твари, идолопоклонство, самопоклонение человека Нового времени. И виновато в этом вовсе не искусство, потому что настоящее искусство ничему такому не учит, а искусство чтения – тем более.

Трудно отсоединить нового человека с его новообретенным самосознанием от его творений, и не всегда вредных творений. Но ради истины это необходимо сделать.

Зачем читать и изучать роман «Игра в бисер»

Наш разбор книги Гессе был направлен на исследование истины, а не для того, чтобы сочинить Гессе дифирамб. Мы не поклоняемся ни Гессе, ни его роману, как не поклоняется сам Гессе своему творению и творениям классиков.

Всякое произведение несовершенно. По словам английского классициста:

Скажи, какой непогрешим поэт?
Таких не будет, не было и нет.

Whoever thinks a faultless piece to see,
Thinks what ne’er was, nor is, nor e’er shall be.

Да, конечно, наша «фельетонная эпоха» толкает нас к тому, чтобы высказывать свое мнение, оценивать произведение искусства: «нравится – не нравится».

У современного человека остаются два способа взаимодействия с искусством, с мыслью и с жизнью: панегирик и пасквиль. Не стану объяснять, насколько это обедняет наше познавательное отношение к какой-либо действительности. На самом деле такой подход уничтожает всякое отношение, замыкая человека в его второй реальности.

Читая, слушая и рассматривая произведение искусства, мы отнюдь не должны совершать акт поклонения ему, хотя бы и в светском смысле. Не знаю как у кого, но у меня не возникает желания создать «фан-клуб» Гессе, переодеться в классициста или члена Ордена касталийцев. Я даже не могу сказать, что роман мне понравился. Сам же Гессе, как человек и писатель, мне прямо антипатичен.

Не знаю, насколько мне удалось передать эту мысль и ощущение, но роман «Игра в бисер» не стоит воспринимать как средство исцеления духовных болезней. «Целящее» искусство было бы разновидностью гнозиса, а это шло бы вопреки основной мысли романа.

Гессе не верит в институциональные и коллективные способы решения проблемы. Он не верит в силу культуры и науки, как не верит он и в способность современного человека подчиниться внутреннему закону личности.

Новый человек отвергает даже свою собственную власть над собой, потому что она не приносит счастья. И такая власть не должна приносить счастья, как не должна она служить развлечению, а только служить порядку души в порядке мира.

Свобода поступать неразумно находится на противоположном полюсе от любой власти и любого порядка. Узнав о такой своей свободе, современный человек больше не может действовать разумно. Причина беспокойства нового человека и беспорядочного движения, в которое пришел мир после самооткровения личности, – в гордости человека, в сильном и бессильном желании перейти от мечты к реальности.

А ведь успокоиться, остановить прогресс и регресс очень просто. Рецепт состоит в том, чтобы посмотреть на реальность без черных или розовых очков. Можно рассуждать о времени, прошлом, настоящем и будущем. Но рассуждать следует через обращение к неизменной природе, к прекрасной природе классицизма, который решал эту проблему во всяком случае лучше, чем мы сейчас.

Но мы как будто замкнуты во времени, кажемся себе сидящими в вагоне непрерывно едущего поезда. Так что даже обращение к первой реальности мы понимаем только исторически и пытаемся решить его через симуляцию, «возрождение».

Вспомним сквозную классицистическую тему тока времени в вечность:

Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.

А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы.

О чем говорит течение времени на фоне вечности? О том, что между душой и миром нет прямой связи. Речь понятная понятливым, соединение мысли и действия, само удивительное соединение души с телом – все это и есть непрямые способы связи между миром и душой.

Все эти способы имеют то общее, что защищают разумную душу от лжи. И поразительное дело: тот же самый внутренний и внешний закон защищает «злохудожную» душу от истины. И поэтому в современности мы видим, что деяние и разум не могут соединиться, и здесь мы встречаем развоплощенного человека (см. «самоампутацию»² у Маршалла МакЛюэна). Поэтому происходит такое удивительное событие, когда писатели – маньеристы, романтики, модернисты – не хотят, чтобы их поняли.

Роман «Игра в бисер», да и любое произведение искусства, не создает порядка в твоей душе. Но его никто из людей не «создает». Он либо есть, либо его нет, что и делает воспитание нового человека нерешаемой проблемой.

Благодаря нашему прочтению романа «Игра в бисер» мы увидели, что искусство чтения является внутренним действием, а не просто сидением с книжкой в руках. Искусство чтения зависит от внимания к Богоустановленному порядку в душе.

Искусство чтения в той же мере является и действием внешним: происходит в истории, здесь и сейчас. И биография и история, – все это речь, понятная и прочитываемая. Искусство чтения приучает разумных послушателей (Ис. 3:3) к слышанию Божественных вопросов, которые Бог задает человечеству и тебе, как человеку. Там, где соединились деяние и разум, соединились также история и частная жизнь.

Подведем окончательный итог

В «Игре в бисер» Германа Гессе мы обозначили две главные проблемы: 1) разъединение деяния и разума и 2) безвластие. Обе эти проблемы надо увидеть, «прочесть», и это уже будет их решением. Читать, овладеть искусством чтения, понять время, в которое ты живешь,³ увидеть вещи такими, каковые они есть, – все это и значит для человека Нового времени: проснуться, остановиться, действовать разумно.

Можно заучить это, написать на лбу, на стене, вывесить плакаты с этими словами и изучать, начиная с детского сада. Все равно это не сделает понимание внутренним, а стремление к совершенному пониманию – совершенным. И все-таки искусство издревле упрямо повторяет эту истину в разных жанрах, на разном материале, разными словами и языками.

Мы читаем классику, каждый раз решая одну и ту же важную задачу. Даже в светской литературе мы ищем не цветы поэзии, а мудрости у Подателя мудрости, пользуясь поэзией только как поводом.

Тем более это относится к чтению Священного Писания:

«Боже мой, Боже мой, вскую оставил мя еси» (Пс. 21). Пророк созерцает событие поколебавшее вселенную, с удивительно буквальной точностью изображает происходящее на Голгофе за столько веков: а словесник на трепещущей земле, под угасшим солнцем, ищет цветов Поэзии.

Пусть Эстетики обвинят меня, что это мне не нравится. Поищу оправдания на Голгофе.⁴

Роман Вершилло

Ссылки

1. Харджиев Н. И. Полемика в стихах: К. Малевич против А. Крученых и И. Клюна // От Маяковского до Крученых. М.: Гилея, 2006. С. 405. ↩︎
2. Мак-Люэн М. Понимание медиа: Внешние расширения человека. М., Жуковский: Канон-Пресс-Ц; Кучково поле, 2003. С. 51 et pass. ↩︎
3. Игнатий (Брянчанинов), св. Письмо 548. О правильной молитве, положении Церкви монашества. 14 февраля 1865 г. // Собрание писем. М., СПб.: Центр изучения, охраны и реставрации наследия священника Павла Флоренского, 1995. С. 769. ↩︎
4. Филарет Московский, св. Письмо № 23, 1848 г. // Письма к архиеп. Тверскому Алексию (1843-1867 гг.). М., 1883. С. 25-26. ↩︎

Материал Зачем читать и изучать роман «Игра в бисер» впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Тема власти

Мы несколько раз говорили о том, что в романе исследована проблема власти и безвластия в современном мире. В наших выводах этой теме тоже нужно уделить место.

В определенный момент в мире воцарилось безвластие, и Гессе, как интеллектуала, это глубоко затронуло, потому что безвластие есть бессмысленность.

Вместе с тем, не очень легко понять, почему утрата авторитета государством и Церковью привела к полной анархии, не оставив совершенно никаких центров власти. Гессе пытается не только исследовать этот вопрос. Он также предлагает свое решение. Интеллектуал должен связать себя, найти один и тот же закон внутри и вне себя, а затем ему подчиниться: «Чем выше должность, тем глубже связанность. Чем больше могущество должности, тем строже служба». Здесь, между прочим, Гессе предлагает реалистический выход, а не утопический. Как мы понимаем, не все готовы воспользоваться этим рецептом, но ведь и речь понятна только понятливым.

Вместе с Гессе мы установили, что в классическую эпоху (примерно до 1800 года) власть еще существовала, а после этого, начиная с эпохи романтической, все сверху донизу стали безвластны: монархи, Церковь, политики, интеллектуалы. И при этом никто, никакой слой не хочет смириться со своим безвластием, а, напротив, рассматривает это как позволение участвовать в борьбе за власть: всем сословиям, всем классам, всем организациям, сектам, вплоть до самых незначительных.

Теперь, в «фельетонную эпоху», государство, модернизированная Церковь и другие общественные силы борются за духовную власть. И они могут даже воображать себе, что близки к захвату власти (этатизм Муссолини, власть личности у Гитлера, власть технократов и ученых, «министерство культуры»).

Несколько иным образом безвластие задевает интеллектуала. По его профессии, интеллектуалу власть нужна только для того, чтобы понимать, то есть, как мы выяснили, соединить деяние с разумом. Если интеллектуал утратил способность читать и понимать написанное, то он погубил единственное оправдание своего существования. В безвластном обществе, в мире, где ничего не понятно, интеллектуал становится ненужной роскошью, что, собственно, и доказывал Кнехт своим собратьям по Касталии.

Итак, чтобы понятная речь вновь стала понятной, нужна власть. Безвластие, как исторический феномен, не позволяет этого сделать и превращает понимание понятного в нерешаемую проблему.

Соединение деяния с разумом

Если вместе с Гессе учесть это положение всеобщего безвластия, то столь простое на вид дело, как чтение, оказывается весьма опасным. Мы всегда читаем над пропастью непонимания. И Гессе, на мой взгляд, делает все, чтобы обратить на это наше внимание. Если этот прием Гессе подействовал, то мы станем читать и со своей читательской властью судим о романе, чтобы в нас соединились деяние и разум. А это соединение, как мы сказали, и составляет основную тему в романе Гессе «Игра в бисер».

И тут, если мы несовершенны в нашем искусстве чтения, мы оказываемся в области неясной и неустойчивой. Как судить о том, правильно ли мы прочли роман, то есть совершили разумное действие, поступили разумно?

Здесь беспомощны наши обычные представления. С одной стороны, соединение теории и практики не может быть только абстракцией. Что это было бы за соединение, если в результате осталась бы одна абстракция? Но, с другой стороны, странно было бы говорить и только о практической пользе от чтения.

Итак, попытки чтения показывают нам, что мы способны понять либо абстрактную мысль, либо безрассудное деяние, но никак не соединение мысли и действия в одном разумном действии. А что это, в конце концов, значит? То, что мы, вместе с нашими современниками, отчуждены от первой реальности, враждуем с ней и клевещем на нее.

Ведь в действительности, следовать разуму, соединяя в своей жизни мысль и действие, очень легко и до конца понятно. Это соответствует природе человека.

Природа разумно устроена Богом. И человеческий разум есть часть этой реальности, и поэтому способен понимать в природе то, что в ней разумно. Вот почему Святые отцы говорят о разумном деянии как чем-то о непосредственно исполнимом: человек должен соединить правую мысль с правым действием, он должен свободно совершать разумный выбор наилучшего и при этом хорошо знать, что есть наилучшее. Это и значит: идти к свету, и знать, что этот свет не есть тьма (Мф. 6:23).

Св. Андрей Критский призывает в Великом каноне:

Бди, о душе моя, изрядствуй якоже древле великий в патриарсех, да стяжеши деяние с разумом, да будеши ум зряй Бога, и достигнеши незаходящий мрак в видении, и будеши великий купец.

Неспособность соединить деяние с разумом – это проблема не философская, а историческая, и Гессе помогает нам понять, что это проблема нашего с ним Нового времени. Тем самым, Гессе смог нанести удар по одному из наиболее зловредных мифов современности: мифу о разрыве между теорией и практикой.

Когда наступило духовное безвластие, на его фоне совершилось самооткровение личности, которое уравняло понимающих и непонимающих, верующих и неверующих. Здесь зазвучал тот самый похоронный звон по интеллектуалам, который звучит и до сего дня. Человек стал свободен и безвластен, а свобода и повиновение стали страшными пугалами, вместо понятных понятий.

Вдруг стало трудным и непонятным то, что всегда было легко и понятно. Недостижимым и непостижимым стало вдруг то, как это можно действовать разумно, мыслить в соответствии с действительностью, поступать по совести.

В романе мы прочли о том, что разум и действие соединяются в игре в бисер, и незаметно для себя мы сами их соединили. Читая роман (труд невелик!), мы тем не менее возвели и абстрактное, и частное к общему закону, главенствующему и над общим, и над частным, над личностью и обществом. Сам же этот закон, как Божественный, не может обсуждаться в произведении искусства. Любое искусство слишком низко для этого: человек и его искусство должны подчиняться этому закону, но не смеют его оспаривать.

Закон личности и чтение

Очутившись в мире беззакония, ум жаждет закона. И сам ум хотел бы стать этим законом, но это ведет к беспорядку еще худшему. Как выпутаться из этой ловушки, а точнее, одной из множества ловушек, которые расставило время Отступления?

Возьмем тему биографии, как жанра, и связанную с ней проблему закона личности. Ведь очевидно же, что самооткровение личности, обретение ею абсолютной свободы над собой, «самосотворение» человека открывает путь не к истине, а к свободе обманывать себя, представляться кем угодно, в том числе и в своем истинном виде, если на то придет охота.

Судя по тому, как построен роман, Гессе понимал, какие опасности подстерегают думающего человека, и подстерегают его не тогда, когда он думает, а тогда, когда думающий не думает. Выходом является игра в бисер, не ее описание (собственно, только упоминание) в романе, а просто чтение романа под тем же названием. Выход здесь состоит в том, что роман и его автор стремятся к цели, которая находится вне романа, вне литературы, увлекая за собой читателя. В сочинении и в чтении происходит взаимное превращение жизни в искусство, и искусства – в жизнь. Такое превращение уже не только описано, но и исполнено.

Наверно, это прозвучит довольно странно, но, читая, ты обнаруживаешь закон личности в себе и над собой, а в этом и состоит возведение частного к общему. Весь закон личности состоит в том, чтобы подчиниться закону Божию.

Роман Вершилло

Следующая глава: Зачем читать и изучать роман «Игра в бисер»

Материал Чтение, власть и закон личности впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Искусство чтения

Нельзя сказать, что искусство чтения входит в философскую филологию только на правах технического умения. Как раз наш анализ показывает, что искусство чтения тоже является своего рода философским испытанием, поиском.

Чтение возводит от единичного к универсальному, от внешнего к внутреннему. И в то же время речь и чтение – это деятельное знание о человеке, пример разумной деятельности. Без такого соединения чтение становится только мечтой о чтении, а искусство чтения – мнением об этом искусстве.

Когда внутреннее и внешнее соединяются в порядке (а порядок и состоит в непрестанном восхождении к абстракции и к внутреннему), вместе они составляют культуру, как напоминает нам Мэтью Арнольд в своей «Культуре и анархии».¹

Простое и естественное (на самом деле – культурное) восхождение от слова к смыслу приводит нас к тому, что мысль и жизнь едины. А следовательно, чтение – это жизнь, а жизнь есть чтение. Благодаря этому становится понятно, что мировая история и частная биография в одинаковой мере могут быть прожиты и прочитаны как связное высказывание, как диалог, где Бог спрашивает, а человек слышит и отвечает.

И та ситуация, которую мы описываем, не имеет в себе чего-либо частного, особенного. Всякий умеющий говорить и слушать уже в какой-то мере владеет искусством чтения. То есть филолог отличается от обычного читателя только тем, что он обращает внимание на это свое искусство и намеренно его совершенствует.

Пользуясь искусством чтения, мы выделили в романе разные темы, иерархически выстроили из них лестницу восхождения. Эта лестница повела нас в идеальном пространстве между романом и реальностью, между автором и действительностью, но не в область фантазии, а к первой реальности, где находятся и сам правильно прочитанный роман, и правильно понятый нами автор.

И опять же во всем этом нет ничего исключительного. В «Игре в бисер» мы не обнаружили больших тайн. Роман Гессе – это всего лишь роман на немецком языке, написанный довольно известным автором. А игра в бисер, вынесенная в его заглавие, есть только чтение этого романа. Разумеется, в этом обороте мысли, слова и направления внимания есть некоторая игра, остроумный ход мысли, но не более того.

Да, в романе Гессе текст замыкается на самом себе (что это значит описано выше в главе «Игра в бисер» как розыгрыш, игра в бисер). Роман представляет собой дипломную работу Кнехта, которая содержит в себе другие его дипломные работы и их критику. Но и для Гессе этот роман тоже последний эксперимент в его жизни, отчетное сочинение. Кнехт – это Гессе, но Гессе не просто Кнехт, а «Кнехт», пишущий о себе, познающий себя в реальном мире, а не в Касталии.

Так что название романа не просто обозначает его тему, но говорит о том, что чтение романа есть сама эта игра в бисер, то есть восхождение к общему. Вот почему мы сделали такой вывод из романа: чтение есть жизнь.

Роман Гессе не уникален

Мне могут сказать, что превращение чтения в жизнь происходит во всех художественных произведениях, и роман Гессе здесь не уникален.

Но, во-первых, так происходит не всегда. Есть и ложные виды литературы, которые не ведут к разумной действительности, а уводят от нее. Таковы, например, произведения литературных модернистов, да и просто плохие сочинения.

Во-вторых, я ни в коей мере не представляю роман Гессе как уникальное произведение. Это шло бы против классицистической поэтики самого Гессе.

В-третьих, я бы и хотел, чтобы чтение романа «Игра в бисер» стало упражнением в чтении, и это умение пригодилось при оценке любых других произведений искусства.

Наконец, словесные науки вообще входят в понятие о достойном образе жизни, который ни для кого не закрыт. В подтверждение я могу лишь привести слова св. Григория Богослова:

О, когда бы я и всякий мой друг могли владеть силой слова! Вот первое, что возлюбил я и люблю после первейшего, то есть Божественного, и тех надежд, которые выше всего видимого. Если же всякого гнетет своя ноша, как сказал Пиндар, то и я не могу не говорить о любимом предмете, и не знаю, может ли что быть справедливее, как словом воздать благодарность за искусство слова словесным наукам.²

Речь понятная понятливым

Искусство чтения открывает нам важные истины, в том числе о нем самом. И самым первым принципом искусства чтения является то, что речь понятна только понятливым.

• Не все написанное разумно.
• Не все написанное написано одинаково хорошо.
• Не все понимают написанное.
• Не все одинаково хорошо понимают написанное.
• Все разумное бессмысленно для неразумных, а для разумных – все бессмысленное.
• Следовательно, воспитанию поддаются не все, а только способные подчиниться истине, и этот принцип очень хорошо освещен в романе Гессе.

Эти сентенции обращают наше внимание на действительное положение вещей и описывают вещи такими, каковы они есть на самом деле. Действительно, нулевая речь (то есть всё неразумное или не выраженное в разумной речи) и нулевое чтение (то есть глупость) подстерегают человека на каждом шагу, и в то же время подвигают нас к пущей внимательности в своей речи и чтении. Благодаря честному соперничеству разума с неразумием можно точно установить, что именно является хорошим результатом чтения, установить, кто лучше читает, кто хуже, а кто вообще не читает.

Но вдумаемся в фразу: понятная речь понятна лишь понимающим! Эту проблему можно назвать бездонной, простирающейся в своих выводах далеко за пределы вопросов грамотности, образования, культуры! Отсюда вытекает желание поэта говорить только к тем, кто любит истину, и отогнать от себя тех, кто ее ненавидит, и далее творить без мысли о пользе:

Подите прочь — какое дело
Поэту мирному до вас!
В разврате каменейте смело,
Не оживит вас лиры глас!

Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.

В XVII веке эту же проблему в борьбе с иезуитами решал и Паскаль, потому что первым в Новое время увидел, что можно воображать себя христианином, не будучи им на самом деле, и при этом учить других Христианству, а на самом деле не Христианству, а всего лишь умению воображать себя христианами. В ту же эпоху сами иезуиты со своим злым намерением тоже глубоко исследовали этот вопрос.

Гессе в романе «Игра в бисер» тоже изучает вопрос: почему понятная речь понятна только понимающим, и делает это с по-своему замечательной точностью и глубиной. Игра в бисер бесполезна и неразумна, если ее понимать как технический прием, которому можно научить любого. Игра «не действует» на всех по очень важной причине: она есть не только действие, но и мысль, с действием соединенная. И объяснить это можно только понимающим. Чтобы отсечь от себя непонимающих, Гессе вовлек в «игру» нас, заранее не знавших, во что мы вовлечены. Но на этот «обман» не приходится жаловаться. Ведь в этом и состоит назначение искусства: говорить об истине с помощью вымысла.

Речь понятная понятливым становится затруднительной проблемой по причинам не общим, а чисто историческим. Пришло Новое время, когда понятное стало непонятным. На самом же деле решение проблемы до крайности простое: «В злохудожную душу не внидет премудрость», а в разумную – внидет (Прем. Сол. 1:4). Если процитировать отечественного классика: «Ларчик просто открывался», то есть не был закрыт.

Роман Вершилло

Следующая глава: Чтение, власть и закон личности

1. Arnold M. Culture and Anarchy. Cambridge: Cambridge University Press, 1960. 290 p. ↩︎
2. Григорий Богослов, св. Слово 4, первое обличительное на царя Юлиана. // Собрание творений в 2-х т. М.: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1994. С. 108-109. ↩︎

Материал Речь понятная понятливым впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

На примере чтения романа «Игра в бисер» я стремился показать, как можно исследовать произведение искусства методом философской филологии. Метод этот соединяет в себе искусство чтения и разумную цель чтения. То есть, такой метод даже не нуждается в особом наименовании. Всякая филология должна быть философской и говорить нам о человеке, так как предмет искусства – человек.

К представителям философской филологии можно отнести К. Н. Леонтьева (см. его обзоры сочинений Достоевского и Толстого), русских формалистов, Эриха Фогелена (например, в анализе «Дон Кихота» Сервантеса¹), такого выдающегося современного филолога, как А. С. Демин,² и многих других, включая лингвистов и представителей философии языка.

Тот же Э. Фогелен отмечал более полувека тому назад:

Если кто-то в наши дни философски одарен, он идет в сравнительное религиоведение или в филологию (literary criticism)… Но на философских факультетах трудно найти одаренных философов.³

В чем состоит метод философской филологии?

Философская филология состоит не в том, что мы ищем в произведениях искусства (прежде всего литературы, но не только) философские высказывания и сравниваем их со своими идеями. Если они совпадают с нашими воззрениями, мы одобряем произведение, если нет, то осуждаем. Это было бы странным занятием, хотя и традиционным для русской литературной критики, начиная с В. Г. Белинского. Разумеется, серьезные исследователи никогда не могли удовольствоваться таким раскладыванием умственного пасьянса.

На протяжении всей истории своей науки филологи считали, что художественное произведение пластическим образом говорит нам об истине, указывает на истину вещей, чтобы мы обратили на нее внимание уже вне литературы. Читая, мы узнаем не об авторе, со всеми его недостатками и заблуждениями, а об истине. По словам Христиана Вольфа, «понимание мыслей автора не есть воспроизведение его „представлений“, а есть познание самой истины».⁴

Читая книгу, мы узнаем о мире, каков он есть на самом деле, и с этой точки зрения оцениваем и само произведение. Блаженный Августин «настойчиво подчеркивает правильную мысль, что спрашивающему нужно отвечать только с точки зрения тех предметов, которые обозначаются словами, что следует соглашаться с тем и отрицать то, что говорится, с точки зрения предмета, который обозначается (Об Учителе. гл. 8)».⁵

Благодаря искусству чтения, мы можем читать с пользой и такие произведения, которые не во всем верно излагают истины, или даже извращают их, как например, Лев Толстой в его философии истории в романе «Война и мир».

Следовательно, и литература, и филология перестают быть средством самовыражения для писателя, а для читателя – источником мнений по разным вопросам. Если говорить в терминах Мэтью Арнолда, то литература и чтение становятся культурой, потому что сочетают в себе сладостность (sweetness) и свет (light) ради того, чтобы увидеть вещи такими, каковы они на самом деле.

В каком смысле произведение искусства может быть философским?

Произведение искусства может быть философским в двух смыслах.

Во-первых, персонажи могут обсуждать философские темы. Сама философия тоже может быть темой произведения, как, например, во многих стихах Ф. Тютчева. Произведение может содержать даже прямые философские высказывания и доказательства, но такой текст еще не обязательно будет самым подходящим для анализа.

В другом, гораздо более важном смысле, философским может считаться любое произведение искусства, если признаком искусства мы считаем то, что оно описывает или хотя бы указывает на первую реальность. Зачастую истинное произведение искусства также посвящено критике второй реальности, как мы видим это у Сервантеса.

В этом втором смысле читателю невозможно обойтись без верной философии, то есть философии порядка. Разумное познание возможно только потому, что Бог разумно устроил этот мир и самого человека: «Ты расположил все мерою, числом и весом» (Прем. Сол. 11:21).

Итак, подлежащими философскому анализу мы считаем все произведения искусства, которые анализируют реальность и мечту.

Роман Гессе с точки зрения философской филологии

Теперь мы можем оценить роман Гессе с точки зрения философской филологии.

Философские идеи самого Германа Гессе слабы, неточны, а зачастую и неверны. С рассуждениями героев романа трудно согласиться и с ними хочется спорить. Однако, как мы выяснили несколько выше, это еще не делает произведение негодным для анализа.

К достоинствам «Игры в бисер» мы отнесем то, что Гессе поощряет спор читателя с героями и с ним самим. Он художественно, пластически призывает нас к тому, чтобы идти к самой реальности. Он понимает, что чтение должно выводить читателя за пределы романа и вообще литературы как бы по лестнице восхождения – в жизнь.

Пользующийся методом философской филологии в процессе чтения сам устанавливает: соотносится ли произведение искусства с реальностью и каким художественным способом этого достигает. Читатель участвует в чем-то похожем на игру в бисер: через обобщение он восходит от вымысла к реальности – самому общему из того, что нам известно. Искусство загадывает и разгадывает загадки, а разумный читатель учится «разуметь притчу и замысловатую речь, слова мудрецов и загадки их» (Притч. 1:6).

В чтении, как разумной деятельности, соединяется, наконец, действие и разум, то есть происходит то, чего новый человек тщетно ищет в политике, опытной науке, бизнесе и Церковной реформе.

Следующая глава: Искусство чтения и философия

Роман Вершилло

1. Voegelin E. Hitler and the Germans. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1999. P. 240-247. ↩︎
2. Демин А. С. Русская литература второй половины XVII – начала XVIII века: Новые художественные представления о мире, природе, человеке. Москва: Наука, 1977. 296 c. ↩︎
3. Voegelin E. Conversations at the Thomas More Institute for Adult Education in Montreal // The drama of humanity and other miscellaneous papers, 1939-1985. Columbia, Mo., London: University of Missouri Press, 2004. P. 261. ↩︎
4. Шпет Г. Г. Герменевтика и ее проблемы. // Мысль и Слово. М.: РоссПЭн, 2005. С. 295. ↩︎
5. Шпет Г. Г. Герменевтика и ее проблемы. // Мысль и Слово. М.: РоссПЭн, 2005. С. 262. ↩︎

Материал В чем состоит метод философской филологии? впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Подведем итоги нашего исследования, сперва кратко, а затем – более подробно.

Чтение романа «Игра в бисер» стало для нас демонстрацией метода философской филологии. В этом методе соединяются 1) искусство чтения, которым в той или иной степени владеет любой разумный человек, и 2) разумная цель чтения, так как мы читали роман ради познания истины о мире и человеке.

Далее мы выяснили, что под игрой в бисер Герман Гессе тоже понимает упражнение в искусстве чтения, и в частности, чтения самого романа «Игра в бисер».

Таким путем мы пришли к глубокой философской и филологической проблеме: понятная речь понятна лишь понимающим. С помощью указаний в романе Гессе мы установили, что наше мирное чтение спокойного романа на самом деле происходит над пропастью: пропастью непонимания, глупости.

Так как Гессе установил для себя, что пропасть эта разверзлась в истории Европы, то философия романа «Игра в бисер» оказывается боевой, критической. Критика эта ведется с точки зрения эстетического образца, каковым Гессе считает классицизм (XVI-XVIII век). Он критически относится к закончившейся уже эпохе романтизма. Еще более жестоко Гессе критикует свое время (конец XIX – начало XX века). Эта критика современности может быть полностью приложена и к нашему времени, хотя от Гессе нас отделяет столетие.

Таким образом, мы можем точнее определить роман «Игра в бисер» как антимодернистский, в котором критика ведется со стороны безвластного судии своего века.

Гессе критически, аналитически рассматривает идеал созданной им Касталии и обнаруживает, что он не идеален. Без восторга смотрит Гессе и на своего главного героя, то есть, в какой-то степени, на самого себя. Иозеф Кнехт оказывается подходящим материалом для мысленных экспериментов, но не более того. В пространстве романа Гессе пытается установить: так уж ли бесповоротно превращение человека Нового времени в существо без внешнего и внутреннего закона.

Следующая тема, которую исследует роман, это вопрос о власти и связанная с ним критика безвластия. Новый человек освободился от власти Церкви и государства, и в результате сам сделался безвластен.

Так вместе с Гессе мы переходим от анализа свободы к безвластию, а от безвластия – к беспорядку духовному, личному и общественному.

Гессе анализирует и осуждает духовный беспорядок, как он проявляется в истории, науке, искусстве. Беспорядок, в частности, проявляется в том, что история становится только воспоминанием об истории, мечтой о личной и национальной истории. Культура в этих условиях превращается в воспоминание о культуре.

На самом высоком уровне обобщения мы обнаружили в романе критику второй реальности. Гессе усматривает духовную опасность в том, что жизнь становится только мечтой о жизни, воспоминанием, рассказом, но не жизнью.

Развеять все мечты, вернуться к твердой реальности, где властвует Бог, вот какое направление мысли мы обнаружили в романе. При этом, я не утверждаю, что Гессе прошел в этом направлении последовательно и до конца.

Сложив вместе то, что мы выделили в качестве понятных блоков (Порядок, Власть, Историю, Культуру, Жизнь), мы отчетливо видим основную проблему «Игры в бисер». Гессе задумался над тем, как соединить деяние с разумом, мысль с действием, мыслителя и деятеля, Касталию, Церковь и общество. Он пришел к выводу, что игра в бисер (то есть просто чтение) нужна, чтобы правильно, а не мечтательно отнестись к реальности, истории, культуре, человеку и обществу.

Гессе не предлагает философского решения поднятых им проблем: «Речь понятная понятливым», «Самооткровение личности», «Соединение деяния с разумом». Если угодно, он достигает большего: познавая и подчиняясь истинам, изложенным в романе, мы, его читатели, учимся подчиняться власти истины. Читая, мы учимся внимать понятной речи и быть понятливыми.

Деяние и разум, литература, мысль и жизнь соединились в тебе, уважаемый читатель. Или не соединились. И если нас постигла в этом неудача, то виноват не Гессе, а мы сами.

Такой оценкой определяется наше отношение к роману и объясняет, зачем мы его читали.

Следующая глава: Метод философской филологии

Роман Вершилло

Материал Выводы. Философская филология и роман “Игра в бисер” впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Биография как исследование

Мы уже уяснили, что Гессе выступает против самооткровения личности, когда на рубеже XVII – XVIII веков человек увидел свою свободу и при этом потерял и власть, и возможность подчиняться власти. Гессе, по моей оценке, намеренно избирает классицизм в качестве нормы, потому что классицизм еще не знал этого самооткровения.

Отдадим должное Гессе: он дает бой новому самоощущению на территории врага: на поле биографии и связанных с этим жанром проблем. В самом деле: нельзя понять нового человека, человека Достоевского и Ницше, без происшедшей в нем внутренней революции, самооткрытия, верного, но запретного знания о себе.

Разрушительные последствия этого познания широки и глубоки. Их можно описывать подробно, как, например, Томас Манн в «Докторе Фаустусе». Гессе идет более коротким путем, пытаясь выяснить: можно ли преодолеть последствия самооткровения. Ради этого он пишет свой экспериментальный роман, свою «дипломную работу», исследуя, какой была бы биография, если бы самооткровения не было.

Поэтому Гессе не просто ругает «фельетонную» эпоху нехорошими словами, а анализирует ее. Он старается представить себе, какова была бы жизнь, если бы последствия «фельетонной эпохи» оказались бы каким-то способом преодолены. Касталия – это как раз один из способов преодолеть самооткровение. И очень правильно, что это способ институциональный, политический, связанный с проблемой власти и безвластия.

Я надеюсь, читатель понимает, насколько важны для Гессе размышления о жанре биографии, о позиции и образе автора. Ведь мы и сказали, что разгадываем роман, как биографию Кнехта, которая на самом деле написана им самим. И мы поднялись еще выше, на тот уровень абстракции, где автор и Кнехт совпадают и выходят в реальность в качестве самого Германа Гессе с его соображениями.

Биография и история

Много раз исследователи отмечали лирическую природу прозы Гессе. Источником этого лиризма оказывается, как мы видим на примере «Игры в бисер», не особенное лирическое дарование или богатство и тонкость его внутренних переживаний. Лиризм вытекает из общих художественных задач Гессе, которые мы можем сформулировать как соединение биографии с историей, с жизнью. Ведь биография – это и есть история, та самая история, с которой борется обобщающий разум:

Личная жизнь как предмет науки и изучающая ее биография находятся… в рамках истории и исторической науки.¹

Действительно, описать свою жизнь – это все равно, что прожить ее, и, наоборот, прожить жизнь значит ее описать.

Такая твоя частная история может быть разумной или неразумной, отлученной от разума. Она может быть опознана как разумная или неразумная. И это, в своем роде, дает нам решение проблемы свободы и власти, доступное только для тех, кто соединил деяние и разум.

Вот каков внутренний закон личности: человек способен понять себя и другого человека с помощью своего внутреннего обобщающего закона. Как удачно выразился Теодор Литт:

Исторически… понимается не только настоящее из прошлого, но также и прошлое из настоящего: ибо то, что подлежит уразумению, по существу не есть ни то, ни другое, а только то внутреннее, что присутствует в том и другом.²

Биография нужна Гессе для того, чтобы и с этой стороны выяснить, что такое новый закон личности в эпоху всеобщего безвластия, то есть на фоне всей исторической проблематики, о которой мы говорили выше.

Сознательная личность, личность, понимающая закон своего характера и своей судьбы, становится частью культуры. Каждая такая личность – образец для всех, кроме самой себя.

Так мы подходим к следующему мотиву: трансценденции, превосхождению.

Превосхождение

Я уже говорил о том, какую роль в романе играют темы, разрабатываемые в нем. Они нужны Гессе не только для того, чтобы выступить со своими соображениями. Исключением является лишь критика современности, где Гессе прямо говорит от своего лица. В остальном Гессе не вполне согласен с тем, что говорят его герои, но и нельзя сказать, что он позволяет говорить им от себя.

Не находим мы в романе и решения поставленных проблем. Да, они обсуждаются, но важны лишь как ходы в игре.

Рассуждая на тему, герои пытаются разыграть партию наилучшим образом, причем побеждает тот, кто наиболее красиво возвел частное к общему.

Итак, все темы одинаково романа важны, но тема превосхождения (трансценденции) наилучшим образом иллюстрирует мою мысль, тем более что превосхождение и есть восхождение от частного к общему. Более того, превосхождение прямо связано с другими темами романа: воспитания, образования, аристократизма, образцовой личности и других.

Мотив превосхождения звучит в стихотворении Кнехта, которое обсуждается в ключевом месте романа:

Заглавие этого стихотворения возникло явно раньше его самого, как его первая строчка. Оно было написано крупными буквами, размашистым почерком и гласило: «Переступить пределы!» (Transzendieren!)

Позднее, в другое время, в другом настроении и других обстоятельствах, заглавие это вместе с восклицательным знаком было зачеркнуто, а вместо него более мелкими, тонкими и скромными буквами вписано другое. Оно гласило: «Ступени».

Кнехт вспомнил сейчас, как тогда, окрыленный мыслью своего стихотворения, написал слова «Переступить пределы!», они были кличем и приказом, призывом к самому себе, заново сформулированным и подтвержденным намерением прожить под этим знаком жизнь, сделать ее трансцендентальным движением, при котором каждую новую даль, каждый новый отрезок пути надо решительно-весело прошагать, заполнить и оставить позади себя. Он пробормотал несколько строк:

Пристанищ не искать, не приживаться,
Ступенька за ступенькой, без печали,
Шагать вперед, идти от дали к дали,
Все шире быть, все выше подниматься.

Характерно, что этот мотив не нравится Тегуларию, изображающему Фридриха Ницше:

– Как раз к этому стихотворению… у меня всегда было странное отношение. Оно принадлежит к тем немногим вашим стихам, которых я, в сущности, не любил, в которых что-то претило мне и мешало. Что именно, я тогда не понимал. Сегодня я, кажется, вижу это. Ваше стихотворение, досточтимый, озаглавленное вами «Переступить пределы!», что звучит как какой-нибудь приказ на марш – слава Богу, позднее вы заменили название куда более удачным, – стихотворение это никогда, в общем-то, не нравилось мне, потому что в нем есть какая-то властная нравоучительность и назидательность.

Действительно, как мы знаем, для Ницше любая трансценденция – это уход от проблем.

Превосхождения нет

При том, что тема превосхождения является центральной для устройства романа, она решается несколько неясно и даже противоречиво.

Собственно, в романе никакого трансцендирования не происходит. Не считать же «превосхождением» последний эксцентричный жизненный шаг Кнехта! Зато все правильные переходы и перемены совершаются в романе совершенно гладко. За исключением последнего «обрыва», никаких «ступеней» в жизни Кнехта мы не находим при всем желании.

Даже поразительно, насколько Гессе затрудняется найти более высокий план бытия, особенно если учесть, что он заведомо исключает религию из своего романа. В романе присутствует Церковь как институция, но о вере в Бога нет и речи.

А между тем все это довольно странно. Если игроки в бисер составляют орден по подобию религиозного, то в нем должны быть свои светские «святые», превзошедшие прочих. К «святости» в светском смысле приблизился мастер музыки, который блаженно и неощутимо переходит в иной мир. Казалось бы, вот искомое «превосхождение». Однако концепция светской святости тут же подвергается у Гессе критике в лице Петра, неумеренного почитателя памяти мастера музыки.

Неизменность героев

На протяжении всего романа в Кнехте ничего не меняется. В соответствии с описанными нами правилами классицизма, он ничего не прибавляет к своему характеру, а только лишь глубже его познает. Он все так же совершенно играет на фортепьяно, как и ребенком при первой встрече с мастером музыки. Способность завоевывать симпатию окружающих у него врожденная.

Кнехт даже не узнает ничего нового. Из повествования не очень понятно, чему такой человек может научиться. Познания Кнехта описываются в самом общем плане. Да, в монастыре он открывает для себя мир религии, но христианином не становится. Он признает ценность истории, но историк из него не наилучший.

Кнехт не взрослеет, но он и не стареет. Он даже субъективно не чувствует, что становится старше. Он не хочет признаться, что не так молод и силен, как его юный ученик, Тито, и это становится причиной гибели Кнехта.

Другие герои романа также остаются такими, какими мы их встретили в первый раз. Мы не верим даже в старение светского друга Кнехта – Дезиньори, хотя Гессе прямо говорит об этом.

Прекрасным примером неизменности является один из ближайших сотрудников Кнехта – Тегуларий. Его характер с самого начала объявлен ущербным, болезненным, неустойчивым, и таковым он остается до самого конца.

Воспитание воспитанных

Не правда ли, все это вместе идет против представления о Касталии, как о совершенном педагогическом учреждении? Какая же тут педагогика, если люди остаются неизменными с детства и до самой смерти? Если характеры неизменны, то как в число членов Ордена попадают такие люди, как Тегуларий?

Прямо скажем, тема образования освещена в романе самым необычным образом: никого ничему нельзя научить. А говоря совсем точно: научить можно только ученых.

Для чего нужно такое удивительное решение проблемы?

Во-первых, это отсылает нас к искусству чтения, где первым принципом является то, что речь понятна только понятливым. С этой точки зрения Гессе рассматривает игру в бисер, культуру вообще. Игра в бисер, вообще говоря, бесполезна. Она полезна для игроков не потому, что они не воспитаны, а напротив, потому что они уже культурны.

Во-вторых, ничего нового нет вообще. Это важное догматическое утверждение родом из философии порядка. Мир остановился в своем хаотическом движении.

В-третьих, это вводит тему аристократизма, иерархии, превосходства, как обязанности, скучного долга. Кто понимает, тот понимает, и с этим ничего нельзя поделать, и уж подавно не стоит этим обольщаться.

И наконец, самое главное, на что указывает отсутствие трансценденции в романе Гессе: литература, как творчество и как чтение, сама по себе ничего не «превосходит». Превосхождение от мысли к жизни и от жизни к мысли происходит через чтение, то есть через человека, который предстает как инструмент для нахождения универсального соответствия между мыслью и жизнью.

Следующая глава: Выводы. Итоги исследования

Роман Вершилло

Сноски

1. Винокур Г. О. Биография и культура. 2-e изд. Москва: URSS; Издательство ЛКИ, 2007. С. 19. ↩︎
2. Винокур Г. О. Биография и культура. 2-e изд. Москва: URSS; Издательство ЛКИ, 2007. С. 23. ↩︎

Материал Биография как исследование и как превосхождение впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Итак, я полагаю, что классицизм послужил Гессе образцом для Касталии. И яснее всего это видно из резкого антиромантического духа романа. Непонятно, каким образом и в какой момент Гессе усвоил себе такое воззрение, ведь до «Игры», насколько помнится, он не демонстрировал такой антипатии ко всему романтическому.

Классицизм предстает в романе не в виде бесконечного абсолютистского покоя и порядка. В классицизме принципы порядка, спокойствия, подражания, вкуса и прочие законы не просто спокойно заявляются. Благодаря классицизму вводится резкая полемика с варварством, романтизмом, декадансом и модернизмом, со всем тем, что Э. Р. Курциус, лично знакомый с Гессе, называл маньеризмом.¹ Критика буквально обрушивается на современного человека. Резкость же полемики объясняется тем, что, если истина открыта всем, то отступление от нее не имеет извинения.

Классицисты критиковали близкое к ним прошлое, и прославляли свое время, как эпоху торжества разума. Гессе последовательно проводит ту же мысль в своей публицистике внутри романа. Касталия возникла в победоносной битве с «фельетонной эпохой», которая как раз и описывается как изломанная, неправильная, ненормальная, гротескная.

Вторая реальность

Критика современности – всего лишь один пример классицистической полемики. Главная область полемики классицистов и касталийцев гораздо более обобщенная: полемика с мечтой, беспорядком, то есть со всей второй реальностью, созданной вымыслом человека.

Но это еще не весь объем критики. Классицисты отличают «прекрасную природу» от дикой реальности, то есть не просвещенной светом разума. В конечном счете, дикая реальность – это тоже вымысел. Глупый человек может заменить в себе свет разума на мрак глупости и в результате видеть только мрак явлений. Но на самом деле реальности, которая бы не была просвещена Светом Божественного разума, просто не существует.

Антиисторизм

Классицизм не только указывает на опасности. Он имеет и свои способы возвращения к покою, и одним из таких способов является антиисторизм.

Рядом с неизменной и прекрасной природой течет грязный поток истории: смешение человеческих мыслей и дел, которые искажены страстями. Одновременно с подвигами люди совершают и такие дела, из которых изъят разум, и иногда это одни и те же люди.

Классицизм выносит суровый приговор исторической действительности: «история есть цепь злодейств»,² и главным образом потому что от истории невозможно взойти ни к чему общему и постоянному. Поэтому романтизм и реализм – это историзм, а классицизм – «реалистическая абстракция», о которой мы говорили.

Полемика против маньеризма

Классицизм полемизировал со всем искривленным, неправильным, необычным, отклоняющимся от нормы. Что, например, более всего портит вкус? Слишком сильные, грубые эффекты, тем что в кругу А. П. Сумарокова обзывали «пухлым», «надутым».³

Во всем нужны умеренность и спокойствие, середина, а не крайность, общее, а не особенное.

В связи с этим мы прослеживаем еще одну сквозную тему романа «Игра в бисер»: борьбу с фаустианским началом. Для Гессе Фауст: «Классический пример гениального дилетантства и его трагизма», пример того, «что преданность науке не всегда защищает человека от своекорыстия, порочности и суетности». Неутолимое желание, непрестанный поиск, попытки восполнить неполноту своей жизни, беспокойство, в том числе экзистенциальное (то есть беспричинное), недовольство своей судьбой, – все это Гессе отвергает для себя, своего героя и своего читателя. Касталия не ищет. Она нашла, и она найдена.

В качестве противоядия против беспокойного романтизма Гессе прописывает самый мощный прием: добровольное воздержание от творения нового, о котором мы несколько раз упоминали. Тут важно не само правило, которое талантливые люди всегда будут нарушать, как нарушили это правило Кнехт в романе и сам Гессе – на деле. Отказ от творчества есть декларация, заявление о намерении не поддаваться опьянению, и если творить, то спокойно и уверенно, а не в «творческом экстазе».

Упомянем, наконец, еще два известных объекта критики в классицизме: типы педанта и модника, отклоняющихся от образца человека в разных отношениях. Нетрудно заметить, что Гессе обращает это обвинение против Касталии, которая есть страна педантов, конечно.

Куда исчез классицизм?

После первого очарования Касталией и классицизмом у читателя возникает вопрос: где же эта мирная Касталия? Ее нет. Где тот вечный и неизменный порядок, который представлял себе классицизм? Где, в конце концов, сегодня сам классицизм?

Для классициста такие вопросы не имеют смысла, потому что он всюду видит неизменную норму, первую реальность, которая сегодня совершенно та же, что и триста лет назад. Он смотрит на современную политику и искусство сквозь вечный образец. Классицист всюду указывает на должное, мыслимое, а не на то, что он встречает в грязном потоке истории. Такова классицистическая норма, которая, заметим, еще не превратилась в недостижимый и таинственный идеал. Это произойдет только в эпоху романтизма.

Для нас важно, что в рамках классицистической поэтики Касталия не может быть разоблачена как вымысел. Классицизм требует разговора о норме как таковой, и на этой почве он непобедим, как бы странно это ни звучало для современного человека. В «Игре в бисер» Гессе погружает нас в эту странную, невообразимую даже, атмосферу.

Почему же классицизм был побежден? Ведь в наше время маньеризм выглядит совершенно непобедимым благодаря торжеству массовой культуры, которая есть его квинтэссенция.

Никакая сила разума не могла бы сокрушить классицизм, но изменился человек, лишившись разума, если так можно выразиться. В эпоху революций, наступившую уже в XVIII веке, для человека основательное перестало быть основательным, норма перестала быть нормой, а свобода стала существовать отдельно от власти.

Об этом предупреждал еще Паскаль:

Те, кто любят Церковь, сокрушаются, что портятся нравы, но по крайней мере законы остаются неприкосновенны. Но эти (иезуиты. – В.Р.) посягают на законы. Сам образец испорчен.⁴

Если в душе человека разрушен образец, то классицизму не на чем держаться. Природу этой перемены и описывает Гессе в своем романе, остроумно предлагая читателю пройти путь туда и обратно: от классицизма к его краху и от катастрофы – к возрождению классицизма в Касталии.

Классицизм и игра в бисер

В романе Германа Гессе «Игра в бисер» классицизм не воспроизведен, а только обозначен. Его надо вычислить, увидеть как невидимую формулу романа, угадать, что для Гессе классицизм есть символ приверженности порядку.

Классицизм говорит о вечной неизменной прекрасной природе и осуществляет это универсальное в жизни читателя. И поэтому классицизм так хорошо подошел для сценария игры в бисер, целью которой также является нахождение универсальных истин, то есть прекрасной природы. В процессе чтения мы поднимаемся от произведения к его художественному методу, восходя к нему по ступеням, то есть филологическим приемам, которые мы применяли по ходу нашего сочинения.

Как показывает Гессе, классицизма недостаточно, чтобы восстановить порядок, если он утрачен. Этим объясняется некоторая ирония в отношении Касталии. Если нет слушателя, то прекрасный порядок будет говорить сам себе и Богу. Значит, осталась последняя возможность найти разумного читателя: сыскать внешний закон в своей личности, овладеть самим собой. Это уже тема не истории и не культуры, а биографии как части филологического искусства. К ней мы и перейдем в завершение.

Следующая глава: Биография как исследование

Роман Вершилло

Сноски

1. Curtius E. R. European literature and the Latin Middle ages. New Yоrk, Evanston: Harper & Row, 1963. P. 273 et pass. ↩︎
2. Державин Г. Р. На кончину благотворителя // Сочинения. СПб.: Академия наук, 1864. С. 708. ↩︎
3. См. в словаре XVIII века: «Слог весьма надут, не естествен и набит Азиатскими пухлостями». ↩︎
4. Паскаль Б. Мысли / Пер. Ю. А. Гинзбург. М.: Издательство имени Сабашниковых, 1995. С. 267. ↩︎

Материал Полемичность классицизма. Полемика в романе “Игра в бисер” впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Искусство чтения

Мы говорили о власти автора в романе и в классицизме. А какова в них роль читателя? Полностью ли он безвластен? Что требуется от жителя Касталии, если он отказался от творчества?

Житель Касталии должен владеть искусством чтения.

Опишем еще раз картину мира, которая разворачивается перед классицистом и читателем романа Гессе.

В Церкви, государстве, науке и искусствах есть незыблемые и немногочисленные авторитеты. Абсолютная власть истины расположила в порядке подчиненные уровни: истин много, и они разного порядка. Благодаря всему этому в мире царит порядок и спокойствие. Результатом такого общественного и духовного порядка стало превосходное овладение искусством чтения.

Касталийцы – знающие читатели, слушатели par exellence. Касталия, если посмотреть на нее с этой стороны, предстает как идеальный читальный зал, открытый для знающих читателей. И не только знающих, но и соревнующихся в знании, то есть в наибольшем подчинении авторитету того, что они читают.

В этом Касталия представляет собой прямую аналогию с классицизмом XVII-XVIII веков, который был отмечен удивительным единством автора и читателя. Здесь, как и у Гессе, автор, знающий, что и как он делает, отражается в знающем читателе, и обратно.

В эпоху классицизма писатель впервые нашел равных себе слушателей, зрителей, ценителей, в том числе среди верховных правителей: императоров, царей и цариц. И этикет, и ясный язык, и присущая классицистам афористичность, – все это говорит о том, что был найден общий язык, которого не было ни до, ни после.

Классицист, часто объединяющий поэта и критика в своем лице, судит о себе и о других не со своей индивидуальной точки зрения. Он, как истинный житель Касталии, «не присутствует в своих произведениях как личность. Его стихотворения (творения, понятия. – В. Р.) соотнесены не с его индивидуальностью, а с идеей жанра, идеей истины в рационалистическом ее толковании и в ее разделенности в пределах жанровых схем. В стихотворении раскрывается не душа поэта, а над ним парящая, надиндивидуальная истина понятия».¹

Для XVII века такое взаимопонимание – символ нового единства общества, которое вызывает не только радость, но и беспокойство. Оно предвещает общество массовое, современное нам.

Нам даже трудно представить себе это единство писателя и читателя. И тот и другой помнил, что истина одинаково открыта всем и во все времена, а не только узкому кругу гуманистов Средневековья и Возрождения или идеологов, воспитателей человечества. Истину вещей можно понять и правильным образом ее высказать. И обратно: разумную речь можно правильно понять и усвоить.

Из этого необходимо вытекает, что правильно судить об искусстве способен каждый. Художественный вкус у всех людей один и тот же, если он не испорчен. О вкусах не спорят, потому что вкусы у всех разумных и воспитанных людей одинаковы. Спорить тут не о чем.

В Касталии взаимопонимание формализовано в виде игры в бисер с ее правилами, явными и ясными без объяснений. Здесь все авторы и все – читатели, все властвуют и все подчиняются, потому что искусство чтения всех одинаково возводит от единичного к универсальному, от внешнего к внутреннему. Из этого мы видим, что Гессе нащупывает пути к иному возможному варианту массового общества, где единство есть продукт общего понимания, общего движения от слова к мысли и от мысли к слову.²

Законы классицизма

Искусный и знающий читатель опирается на истину, общую для всех, и на подчиненные истине правила, которые установлены в обществе и в искусстве.

Классицизм (classicisme) обозначает литературу, следующую теоретически обоснованным правилам. Эти правила требуют от автора спокойного и разумного знания природы как порядка, развитого чувства прекрасного (хорошего вкуса), а от произведения искусства – правдоподобия, чистоты стиля и т. п.

Свои правила классицисты сознают с полной ясностью, формулируют самым определенным образом, защищают и навязывают всем вокруг себя со властью. Отсюда важная роль классицистов-критиков таких, как Буало. Критика и теория искусства занимают значительное место у крупнейших представителей классицизма: у Корнеля, Мольера, Поупа, Ломоносова, Сумарокова и других. В соответствии с этим и Гессе уделяет большое внимание теории игры в бисер, подробно рассказывает о разумных основаниях Касталии.

Правила не бывают без исключений, с этим классицисты не спорят. Однако отступления от правил дозволены не всем, а только авторам, имеющим на это власть. У этого тоже есть рациональное обоснование: великие писатели преступают правила, но никогда не отступают от художественной цели. Собственно, то же самое Кнехт пытался доказать высокопоставленным касталийцам: что, нарушая правила Ордена, он не отступает от его цели. Заметим, что, тем самым, он претендует на высшую власть, и поступает законно, так как он – верховный магистр игры.

Как же в романе «Игра в бисер» отразились некоторые правила классицизма? Перечислим кратко.

• Предметом описания в классицизме должен быть значительный предмет из достаточно отдаленной древности и никогда из современности. У Гессе тоже события перенесены в прошлое (в классическую эпоху как образец) и в будущее. Здесь важно, что современность ни при каком условии не может быть авторитетной для классициста.
• В классицистической трагедии конфликт разрешается через кризис, который раскрывает истинный характер главного героя.³ Это мы видим и в истории Кнехта с ее печальным и неожиданным концом.
• Ровность и серьезность тона.
• Ясность интриги, экономия средств, прозрачность языка произведения.
• Нарочитая бедность действия. В романе, можно сказать, почти ничего не происходит, кроме как в завершении.
• В романе заметно отсутствие колоризма.⁴ Нет здесь пространного описания яств, одежд, всего особенного и частного. Это также свойственно классицизму.
• Отказ от экзотики. Нет никаких описаний местных обычаев. Интерес к неевропейским культурам трактуется с некоторой иронией.
• Бледные описания природы, города. В конце романа Кнехту становится просто нехорошо, когда он наконец соприкасается с природой.
• В романе почти не описывается внешность героев.
• Небольшое число действующих лиц. Для такого большого романа, как «Игра в бисер», число персонажей в нем незначительно.
• Классицизму присуща рационалистичность, внеисторичность и абстрактность действующих лиц. Подобные оценки вполне могут быть приложены к роману Гессе.
• Пространные монологи и мнимые диалоги.⁵ Диалоги в «Игре в бисер» – это отдельные статьи, внутренние размышления Кнехта, разложенные на реплики.
• Как и в классицистической драматургии, лица в романе делятся на героев и «наперсников»: Кнехт и Тегуларий, мастер музыки и Петр.
• В классицистическом произведении должна быть ясна авторская позиция. Понятно, на чьей он стороне, кого из героев одобряет, а кого нет. Конечно, в «Игре в бисер» авторская позиция совершенно ясна, а где нужно, то заявлена прямым текстом.
• Значащие имена: Кнехт, по-немецки, значит «слуга», Десиньори (по итальянски «из благородных»).
• Мотив соревнования, игры. Благодаря тому, что всем участникам известны классические образцы, соревнование позволяет установить достоинство каждого из действующих лиц и расположить их на иерархической лестнице по степени близости к образцу.

Напрашиваются и другие, более тонкие аналогии «Игры в бисер» с классицизмом, но их можно оставить на будущее, за одним исключением: классицизм полемичен в своем существе. Он атакует испорченную, негодную современность во имя образца.

Следующая глава: Полемичность классицизма

Роман Вершилло

1. Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. Москва: Художественная литература, 1965. С. 135. ↩︎
2. Sowerby R. Introduction // Alexander Pope. Selected poetry and prose. Hoboken: Taylor and Francis; Routledge, 1988. P. 12. ↩︎
3. По выражению Гете, «французская трагедия есть кризис» (Secrétan D. Classicism. Paris: Metuen & Co Ltd, 1973. P. 34.). ↩︎
4. Для сравнения см.: Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая школа разума // XVIII век. Сборник 14. Русская литература XVIII – начала XIX века в общественно-культурном контексте / А. М. Панченко. Ленинград: Наука, 1983. С. 16, 35. ↩︎
5. Федоров В. И. История русской литературы XVIII века. Москва: Просвещение, 1982. С. 44. ↩︎

Материал Искусство чтения в романе “Игра в бисер” впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

После сказанного о роли классицизма в романе «Игра в бисер» нас не удивит то, что и тема власти, о которой мы говорили выше, рассматривается в романе тоже в классицистическом ключе.

Какую же власть признавали классицисты? Это был единый авторитет истины, который распространялся на все частные виды власти, всюду рождая единовластие. Поэтому классицизм постоянно возвращается к мотиву превосходства, совершенства в политике и обществе, к искусству, прошедшему испытание временем, наилучшему в своем роде и в свою эпоху. Над всем случайным и изменчивым классицизм воздвигает меру, модель, образец, обладающий превосходным авторитетом.¹

Существенная часть эстетики классицизма – видимая или подразумеваемая фигура правителя, монарха. Поэтому неслучайно, что роман едва ли не полностью посвящен тому, как и почему Иозеф Кнехт восходит к высшей власти в провинции, тем самым раскрывая для нас природу власти, духовной и административной. Здесь Гессе следует принципам классицизма, которые гласят, что «герой классицизма – существо общественное. Он должен быть заметен в обществе».² Гессе постоянно подчеркивает, что за успехами Кнехта следит вся провинция и незаметно для него оценивает его характер. Сам же герой не замечает этого за собой. Он оценивает себя всегда только в своей общественной, культурной функции. У него ведь нет слабостей, и поэтому нет частной жизни, жизни для себя.

Но и к власти классицисты относятся со спокойствием и постоянством. Порядок, спокойствие, свобода (а свобода и есть власть) не радуют классициста, не развлекают его, и не должны делать ничего подобного. Тот, кто достиг высшей власти в своем роде (а таков и Гессе, как автор, самовластный в своей книге), воспринимает свою власть как скучный долг. Он сам всегда подчиняется еще более высокой власти. Так и Орден игроков в бисер возвышает только тех, кто желает не возвыситься, а подчиниться, как мы говорили выше.

Короче говоря, классицисты, как и касталийцы в романе Гессе, подчиняются власти не по страсти, а по долгу. Им, например, показалось бы странным романтическое выражение любви к Родине. Классицисты могли говорить о власти, не испытывая страстной похоти, которую позднее Ницше назовет волей к власти.

Подражание древним авторитетам

Для классицистов и касталийцев, как для людей искусства, покорность власти выражается прежде всего в подражании образцам искусства. В этих образцах мало ценится их оригинальность. При этом оригинальность не то чтобы осуждается. Просто она не вызывает неумеренного восторга, как в последующие эпохи.

Классицизм ориентировался на древность как на образец. С одной стороны, древность неповторимо прекрасна. Однако ей можно подражать, узнав ее законы, потому что законы вечны и неизменны, а природа человека все та же, что и всегда. В Касталии этот чисто классицистический прием: изучение классики, – доведен до крайней степени. Как мы уже знаем, в Касталии не занимаются творчеством, а только исследуют уже сотворенное.

Образцовая древность предстает конкретно в виде ограниченного списка авторитетных авторов. В нем десятка два-три авторов.³ Но не забудем, что совершить отбор классиков от неклассиков можно, только употребив власть, которой обладают овладевшие искусством чтения. И эта власть, как мы знаем из введения в роман, в новейшие времена была утрачена, а потом снова обретена, уже в утопическом будущем Касталии.

Классическая эпоха, в которую жили классические авторы, тоже закончена, замкнута во времени. Точно так же и Гессе ориентирует свою Касталию на отдельный период в истории искусства. Хотя касталийцы исследуют разные времена и культуры, но в качестве нормы они выбрали точно определенный период между 1500-м и 1800-м годами.

Но искусством дело не ограничивается. По подобию мыслителей эпохи классицизма, Гессе заставляет своих героев изучать образцы искусства и извлекать из них законы, более универсальные, чем законы искусства. Так работа над классиками и под их же руководством становится частью мастерства игрока в бисер.

Образец человека

Вездесущую в романе тему власти Герман Гессе вводит еще и таким образом, что в Касталии (как и в классицизме) авторитетом пользуется образец человека, обязательный для подражания, неизменный, общий для всех. Этот образец человека не новый, а известен издревле. Он доступен для познания и не скрыт ни от кого. Для классицистов «человеческая природа неизменно равна самой себе во все эпохи».⁴

Образцовый человек классицизма – овладевший своими страстями, подчинивший личное общественному, человек высоких нравственных принципов, для которого долг превыше всего.⁵ Е. Н. Купреянова в замечательной статье «К вопросу о классицизме», казалось бы, прямо комментирует «Игру в бисер», когда говорит, что классицизм создает «образы общечеловеческих, естественных характеров, созданных по образцу исторических, но очищенных от всего случайного, внешнего, что содержится в исторических жизнеописаниях».⁶

Здесь мы видим одно из направлений антиромантической полемики у Гессе, например, с филологом-романтиком Гумбольдтом, который усматривал основную и высшую цель человеческого развития в своеобразии и оригинальности.⁷ Разумеется, вся концепция Касталии, вся биография Кнехта противостоят такой мысли. В познании частного лица важно общее, а не отличия, и Гессе говорит об этом прямым текстом. Выше я приводил его слова.

По нормам Касталии внимания заслуживает только закономерное, только общее в человеке: его природа, характер, страсти, и, наконец, судьба, как результат действия всех этих природных сил. Личные особенности – всего лишь случайность, отклонение от нормы, от природы общей у всех и во всем.

Каков же этот образец человека, общий для классицизма и Касталии? Он политический в двух близких смыслах:

1. «человек политический», просвещенный, образованный, моральный. Гражданин, знающий и исполняющий свой долг, человек сострадательный, человеколюбивый;
2. «человек политичный», умеющий соблюдать приличия.

Обе эти стороны ярко проявляются в Кнехте и касталийцах, как нетрудно заметить из чтения романа.

Кнехт представлен нам как образец человека. А этого состояния он достиг не случайно или самовольно, а совершенным образом подражая образцу, действующему в Касталии.

Конечно, мы уже не можем представить себе, как такой социально конформный человек может быть совершенной личностью. Ведь мы, живущие в фельетонную эпоху, знаем только два типа людей: 1) человек массы, покорный и безликий «прол», или 2) бунтарь, герой, романтик, непрактичный мечтатель.

Как я полагаю, Гессе намеренно отсылает нас к классицизму, чтобы мы вспомнили о том, что образцовый человек может быть особенным и в то же время лишенным особенностей, великим – и таким, как все. Для участника игры в бисер речь об образцовом человеке служит ясным указанием, что в этом месте следует сделать правильный ход от частного к общему.

Образование

Из понятия об образце человека и из «школьного» признака классицизма (классицизм от слова «класс»⁸) вытекает идея Касталии как педагогической провинции. По моему мнению, именно классицизму мы обязаны тем, что вопросы образования занимают в романе Гессе такое заметное место.

Даже не совсем логичное завершение романа и жизни Кнехта тоже отсылает нас к проблеме образования. Ведь Кнехт предлагает Касталии заняться в первую очередь образованием населения:

Мы всегда поставляли стране учителей и воспитателей… это лучшие из нас. Но мы должны делать гораздо больше, чем до сих пор. Мы не можем больше полагаться на то, что из мирских школ к нам будет по-прежнему идти и поможет сохранить нашу Касталию приток отборных талантов. Мы должны всячески расширять смиренное, сопряженное с тяжелой ответственностью служение в школах, мирских школах, считая это важнейшей и почетнейшей частью нашей задачи.

Как мы сказали выше, повествование в «Игре в бисер» ведет нас прямо к вере в силу образования, но Гессе проводит и подрывную работу в этом направлении, делает все, чтобы нас разочаровать.

И в самом деле, классицисты не ожидали, что образование сделает плохого человека хорошим. Для них это нарушало бы один из основных художественных принципов: правдоподобие. Как мы все хорошо знаем, люди меняются крайне и крайне редко.

Классицисты были уверены, что воспитанию поддаются не все, а только способные, и этот принцип очень хорошо освещен в романе «Игра в бисер». В Касталии действует система рекомендаций, когда по советам учителей учеников низшей ступени рекомендуют для поступления в элитные школы. Решение о переводе принимают уже «мастера» из высшего Педагогического ведомства. При отборе учитывается нравственность, послушание, «приятный нрав» и успехи в науках. Отобранные попадают в так называемую «золотую книгу», становятся «избранными», причисляются к «цвету юношества».

В элитных школах не все проходят испытание правилами Касталии. К романе Кнехт размышляет о тех, кто ушел или был изгнан из школы. Для него это повод к исследованию характеров. Среди причин, по которым учеников отчисляют из элитных школ, Гессе упоминает неспособность к полному послушанию, неуспехи в учебе, честолюбие.

Какова же цель образования? Для Касталии она состоит в подготовке к игре в бисер, то есть, как мы предположили, в овладении искусством чтения, о котором мы поговорим в следующий раз.

Следующая глава: Искусство чтения

Роман Вершилло

1. Benedetto L. F. The legend of French classicism. // French classicism / J. Brody. Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, Inc., 1966. P. 127. ↩︎
2. Secrétan D. Classicism. Paris: Metuen & Co Ltd, 1973. P. 45. ↩︎
3. См. Curtius E. R. European literature and the Latin Middle ages. New Yоrk, Evanston: Harper & Row, 1963. P. 671; Black R. Humanism and education in medieval and Renaissance Italy: Tradition and innovation in Latin schools from the twelfth to the fifteenth century. Cambridge, UK, New York: Cambridge University Press, 2001. 489 p.; et al. ↩︎
4. Купреянова Е. Н. К вопросу о классицизме. // XVIII век / П. Н. Берков. Москва, Ленинград: Академия наук СССР, 1959. С. 13. ↩︎
5. Федоров В. И. История русской литературы XVIII века. Москва: Просвещение, 1982. С. 46. ↩︎
6. Купреянова Е. Н. К вопросу о классицизме. // XVIII век / П. Н. Берков. Москва, Ленинград: Академия наук СССР, 1959. С. 15. ↩︎
7. Винокур Г. О. Биография и культура. 2-e изд. Москва: URSS; Издательство ЛКИ, 2007. С. 11. ↩︎
8. Brody J. Introduction. // French classicism. Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, Inc., 1966. P. v. ↩︎

Материал Классицизм и власть впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.