Нельзя сказать человеку, а тем более христианину: “будь грамотен”, или: “читай художественную литературу”.

Свободными науками: грамматикой, логикой, риторикой, – можно заниматься только по доброй воле. Их изучает свободный человек, то есть гражданин, и они готовят его к участию в общественной и политической жизни.

Если человек не способен или не хочет изучать классическую литературу, ему не нужно ее предлагать. Поэтому пусть никто не оправдывается в своем нежелании изучать искусство чтения. У него остается только одна обязанность: “Суди, дружок, не свыше сапога”.

Тебя не касается Пушкин? Не мешай другим, кого он касается.

Искусство чтения, в свою очередь, тоже не нуждается в оправдании: знать очевидно лучше, чем не знать.

Однако тут возникает затруднение. Выступать против искусства чтения может только образованный человек, причем образованный каким-то ненастоящим образом. Во всяком случае, образованный не по образцу Святых отцов, которые свободные науки изучали и знали.

Итак, мы приходим к важному выводу: полуобразованный человек знает, что он отвергает. И это делает его человеком политической толпы, “чернью”, к которой обращается Пушкин в стихотворении “Поэт и толпа”.

Не удивительно поэтому, что против свободных искусств выступают также те, кто на словах отказывается быть гражданами земного Отечества. На деле же они участвуют в политической и общественной жизни, но не считают, что для этого нужно обладать какими-либо специальными знаниями.

Им достаточно того, что развращенное общество наделило их правом судить о том, чего они не понимают в политике, религии и науке.

Роман Вершилло

Материал Читать или не читать впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Смотреть на YouTube

Как это бывает при выборе образа жизни молодым человеком, я размышлял над тем, что это за профессия: «читатель», которую я избрал. Было это чуть ли не полвека тому назад, и тогда я пришел к выводу, что профессия «читателя» состоит в том, чтобы с благой целью читать и слушать мудрых людей и верно понимать все прочитанное и услышанное.

Тут явно видны три стороны искусства чтения:

1. читать ради познания истины,
2. читать грамотно, то есть верно понимать написанное,
3. и при этом понимать не часть прочитанного, а все.

Цель искусства чтения

Итак, цель искусства чтения – правильно понять все, что насущно для понимания. Кое-что для этого у нас есть, потому что мы ведь не всё узнаем из книг.

Чтобы правильным образом читать, надо заранее знать кое-что очень важное, самое важное. И Бог, давший человеку разум, вложил в него фундаментальные понятия. Например, знание того, что Бог есть, является врожденным. Бог внушил человеку даже основные правила соединения понятий, например, закон противоречия является врожденным.

То есть искусство чтения возникает не на пустом месте, а из предварительного, врожденного знания и правильного же представления человека о себе самом: человек – не tabula rasa, не чистый лист. Человеку даровано все основное для того, чтобы достичь высокой цели чтения. У искусства чтения, таким образом, обнаруживается предлежащая основа в природе человеческой и в предварительном знании человека о своей природе.

Да, искусство чтения строится на высоком основании, но это основание возведено в душе каждого. Искусство чтения есть уже некоторое знание, умение читать. И его нужно дополнить знанием человека об искусстве чтения.

И вот, вооруженный этим знаниями человек должен разобраться в том, что ему нужно знать, а что не нужно, почему он читает и как он это делает. И только после этого можно приступить к главной цели: понять правильно, видеть вещи, как они есть, и быть правым во всем, как бы светильник освещал тебя сиянием (Лк. 11:36).

Цель недостижима

Мы видим, насколько высока цель искусства чтения. У человека есть все для того, чтобы стать знающим читателем. И в то же время никаких человеческих способностей, образования и усилий было бы здесь недостаточно. Это значит только то, что чтение не замыкает человека в его собственном мире, а непременно требует, чтобы над ним и над читаемой им книгой был Судия, внутренний Учитель, которому надо подчиняться, следуя пути истины.

Цель чтения, как мы ее определили, недостижима человеческими силами. И все же само знание об этой цели, память о ней, внимание к ней и стремление к ней доказывают любовь читателя к Богу, к Истине. Искусство чтения в каждой своей части требует от человека совершенства, и если человек стремится к этому совершенству, хотя знает, что своими силами его никогда не достигнет, то он доказывает, что любит истину.

Читая, ты все время судишь о том, что читаешь. Но при этом ты также постоянно помнишь, что цель твоя – совершенство, полное, а не частичное знание. Тем самым читатель выставляет на суд себя самого: свое несовершенство и неполноту. А если сказать совсем просто, то правильное чтение смиряет человека пред Богом.

Что же обещает читателю искусство чтения?

Оно неложно обещает ему, что он может и должен быть прав во всем.

Оно позволяет ему видеть вещи такими, каковы они есть, и в том числе собственное ничтожество человека.

Здесь следует вернутся к искусству чтения, как к образу жизни.

На первый взгляд, это более созерцательный, чем деятельный образ жизни. Но попробуй внимательно следовать этим путем, и ты вскоре почувствуешь сопротивление материала, с которым имеет дело читатель и его искусство.

Только через чтение ты так ясно осознаешь, что рядом с истиной существует ложь, соперничая с истиной, примешиваясь к истине. С грамотностью соседствует неграмотность, и не только где-нибудь рядом, но и в нас самих тоже. Понимая написанное и сказанное, можно при случае и ошибиться, и понять неверно.

И здесь мы проходим как по острию ножа. Читая истину, мы должны понимать, что это истина и каково содержание этой истины, что именно она тебе сообщает. А читая ложь, мы должны различать, что это ложь, то есть речь ни о чем. Ошибка здесь равносильна смерти души.

Иными словами, чтение – дело не только трудное, но и опасное. В нем есть некоторый авантюризм, борьба, спор, иногда внутреннее обсуждение в уме, а иногда и внешняя схватка с врагами истины. Для читателя невозможно ограничиться одним созерцанием. Он должен понимать и истину и пути лжи, корни зла в делах человеческих, изучать способы обмана. Он полемизирует, борется с ложью, чтобы она не проникла в его душу.

Искусство чтения, как мы видим, требует и любви к Истине, и любви к ближнему, и поэтому искусство чтения – это не одно созерцание, а нечто лучшее: искусство соединять теорию и практику, деяние и разум, мысль и действительность.

Общественная роль искусства чтения

Поняв что-либо, полезно это записать хотя бы для себя. Разоблачив обман, хорошо бы записать способ его разоблачения и, может быть, поделиться с теми, кто тебе дорог и близок.

Поэтому хорошо, если я, как читатель, могу рассказать другим о том, что понял из услышанного и прочитанного. Лично я на большее и не претендую. Писатель и читатель для меня – люди одной профессии, и они служат одной и той же области: области истины, то есть одинаково подчиняются ее власти.

Но тогда выходит, что искусство чтения – это и политическая, общественная деятельность, потому что движима государственной дружбой, любовью к ближнему, как к самому себе.

В обществе должно царить единомыслие, и не какое попало: не единомыслие в лжи или в смешении лжи и истины, как в современных государствах. Подлинному единомыслию должно предшествовать внимание к тому, что достойно внимания, верное понимание, различение, суд, различающий истину от лжи. А что это, как не искусство чтения?! Ведь только оно правильно прочитывает и Священное Писание, и речи Святых, и речи мудрых, и оно же правильно прочитывает внешние исторические события и собственные мысли читателя. Искусство чтения отличает истину от общественно принятой лжи, и в этой функции его просто нечем заменить.

Знающий читатель

Из нашего разговора об искусстве чтения вырастает фигура образцового человека, образец читателя, знающий читатель (филолог) («знающий читатель» – к этому термину мы будем все время обращаться в цикле видео об искусстве чтения). Но это не какой-то особый род людей. Знающий читатель отличается от неграмотного только своим вниманием и тем, что намеренно занят чтением, и более ничем. В противном случае искусство чтения было бы забавой для избранных.

Архиеп. Феофан Полтавский

Мы говорили о профессии «читателя» и о том, как и почему люди совершают такой выбор.

Я окончательно выбрал для себя эту профессию, ознакомившись около 30 лет назад с сочинениями приснопоминаемого архиеп. Феофана Полтавского.

Как известно, архиеп. Феофан (Быстров), Полтавский и Переяславский был автором научных богословских трудов, но также был великим знатоком Святых отцов. И не просто знатоком, но и собирателем их цитат по типу Добротолюбия. С той разницей, что в его «Добротолюбии» рассматривались также вопросы догматические, канонические, философские, логические, филологические.

Речь идет о многих тысячах страницах с цитатами Святых отцов. Митр. Вениамин (Федченков) вспоминал:

Еп. Феофан отлично знал, как, пожалуй, никто в мире, православных святых отцов…

И Еп. Феофан изучал Свв. отцов, делая из них выписки. Как он чтил их!..

Почитая их, он написал замечательный труд – новое «Добротолюбие». Оно отличалось от известного прежнего «Добротолюбия» тем, что было написано не по именам, как то, а по предметам. И его Еп. Феофан вывез с собой заграницу, во Францию, где и умер он.

Это – сборник изречений огромной религиозной ценности! Где-то он теперь хранится?..

Кажется, он сам ценил эти чистенькие тетрадочки, возил их в особом чемодане.

Но архиеп. Феофан не остановился на подборе цитат по определенным темам. Он возродил древний жанр компиляции, сочинения, в котором автор излагает мысль, доказывает мысль исключительно чужими словами, ничего от себя не говоря. В его случае, он писал необычайно глубокомысленные и точные богословские статьи, только подбирая цитаты из Святых отцов и располагая их в определенной последовательности. Из таких сочинений архиеп. Феофана у нас на сайте опубликовано одно: «Писание и Предание. Гносеология Церкви».

И это было достижение не чисто техническое, а поистине – духовный подвиг. Ведь такие подборки могут составлять и люди неграмотные, не знающие мыслей Отцов, а зачастую и враждебные Богу и Церкви. Наиболее одиозный пример последнего: Оливье Клеман и его “Истоки”.

То, что делал свт. Феофан, было достижением знающего читателя в самом высоком, истинно христианском представлении об этом призвании.

Я специально остановился на имени архиеп. Феофана Полтавского, чтобы показать, насколько близки мудрый писатель и знающий читатель. Так как вместе они составляют одно протяженное во времени целое разумное человечество, одну великую книгу, спротяженную миру и выходящую за пределы видимого, так что и весь мир не может вместить пишемых книг (Ин. 21:25).

Роман Вершилло

Материал Что за профессия: «читатель»? впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

На YouTube

Вы думаете, что умеете читать? Для затравки, наверно, надо было бы несколько эпатировать публику и сказать: «Нет, вы не умеете читать!»

Я не пойду этим путем, потому что это значило бы сказать неправду, притворившись, будто я неправильно прочитываю ситуацию. Замечу сразу, что чтение и искусство чтения – самая не эпатирующая вещь, самое не провокационное из человеческих проявлений: познание познанного.

Нет, говоря об искусстве чтения, я не намерен идти таким путем, и поэтому мы начнем с другого, и прямо противоположного, утверждения: «Вы умеете читать». С известной натяжкой можно сказать, что все люди умеют читать. А без всякой натяжки мы скажем, что даже неграмотный умеет слушать, то есть понимает родную речь.

Это делает абсолютно всех и каждого из нас носителем культуры в ее самом фундаментальном и неустранимом аспекте. Язык матери, он делает вас носителем той или иной культуры, и что бы вы ни делали, вы не сможете перестать им быть.

Культура в собственном смысле (см. мою статью), конечно, включает в себя речь, как фундаментальный уровень культуры. В этом смысле культурен всякий человек, владеющий родным языком, даже неграмотный, потому что понимание речи есть уже некоторое искусство чтения.

Отсюда следует, что искусство чтения, как грамотность, владение языком, как культура, есть нечто универсальное, и при этом почти не ощущаемое: ведь каждый знает про себя, что владеет языком и не уделяет обычно этому никакого внимания. По всему этому мы назовем искусство чтения очень важным, как воду и воздух.

Искусство, а не природа

И это также значит, что, говоря об искусстве чтения, мы говорим не о чем-то заумном, искусственном, мастерском. Речь у нас пойдет не о том искусстве, которое отличает художника от человека не умеющего рисовать. Нет, чтение и слушание – это то, что свойственно человеку как таковому. И все же чтение требует некоторого искусства, само является своего рода искусством, то есть все-таки чем-то искусственным, а не естественным в отличие от воздуха и воды.

Вот какое противоречие мы обнаружили, рассматривая такую простую вещь, как искусство чтения: оно есть нечто естественное, но также и нечто искусственное.

Как разрешается это противоречие? Искусство чтения прирождено нам, но только как людям, а не как живым организмам или носителям растительной жизни. Человеческое естество оказывается естественным в несколько другом роде, нежели окружающая нас неразумная природа. Под этим я подразумеваю, что люди немыслимы вне культуры, которая, в свою очередь, есть нечто искусственное, то, чего нельзя найти в лесу или в поле. Верно и обратно: вне культуры и искусства чтения нет ничего человеческого.

Традиция и традиции

Сказав о языке матери, о родном языке, мы привязали человека к истории семьи и человеческого общества. Культура – она есть область традиции. И в этом месте возникает затруднение, потому что история показывает, что есть две разные традиции: традиция классическая и «традиция» романтическая, традиция государственная и «традиция» революционная, Даже в Церкви сегодня есть не одно только Священное Предание, но и более чем столетняя «традиция» совершать реформы в Церкви.

Что за традиция такая: толковать Пушкина и Гоголя по Белинскому? А тем не менее она есть и никуда пока не делась. Что традиционного в том, чтобы мысленно делить общество на классы? Что за обычай участвовать в глобалистских экуменических радениях и совершающемся там поругании религиозной истины?

Итак, затруднение состоит в том, что наряду с искусством чтения существует традиция неправильно толковать, неправильно обобщать (как правило, не обобщать вообще), неправильно читать и учить этому неправильному умению. И это затруднение в свою очередь является предметом рассмотрения со стороны искусства чтения. Искусство чтения оказывается чуть ли не специально созданным, чтобы различать традицию классическую от традиции новой.

Варварство – не отсутствие культуры, а культура особого рода

Поэтому о врагах искусства чтения мы будем далее говорить постоянно и с большей конкретностью. Сейчас же мы сделаем тот вывод, что все владеют искусством чтения, но искусство это бывает разным.

То есть это как бы очень хорошо и даже в чем-то лестно, что все мы грамотны, буквально рождаемся грамотными в человеческое общество. Но есть и обратная, уже не настолько приятная сторона у того, что мы выяснили об искусстве чтения. Да, никто не неграмотен в прямом смысле слова, все принадлежат к той или иной культуре, Некультурных людей нет. Однако из этого следует, что даже массовая культура, даже дикость и грубость, само варварство – это тоже культура, тоже обычай, тоже традиция, но особого рода.

Из этого следуют далеко идущие выводы. Все умеют читать, но для одного это служит к похвале, если он умение превратил в искусство, а для другого служит к вящему осуждению, еще более суровому, чем если бы это умение не было в него вложено.

Следовательно, в обществе и в Церкви борются не культура с недостатком или отсутствием культуры, а разные культуры, если угодно: культура Пушкина с культурой Прилепина, культура Николая Гумилева с культурой иноагента Бориса Гребенщикова. Это борьба не на жизнь, а на смерть, не за «лучше или хуже», а «быть или не быть».

Значит, проблема не в том, что есть еще какие-то не заполненные культурой, не охваченные культурной работой регионы, области человеческого сознания. Будь это так, достаточно было бы разработать образовательную методику и направить людей и средства, чтобы заполнить полости, еще не наполненные культурой.

И это обращает нас не просто к общественным проблемам, а к самому человеку: и старому человеку традиции, и новому человеку с его новой традицией.

В сознании всякого человека горит свет, но, возможно, этот свет – тьма (Лк. 11:35). И это определяет роль искусства чтения в обществе и в душе.

Чем искусство чтения отличается от прочих традиций?

Вот какие проблемы мы вскрыли, начав говорить об искусстве чтения. И главная из них (и это проблема общественная, политическая, историческая, духовная) состоит в том, что существует много культур, много традиций, тогда как на самом деле лишь одна из них истинная. И она истинная в том числе и потому, что только она позволяет читателю понять: свет ли то, что освещает ему события и тексты, или тьма.

Так чем же искусство чтения отличается от прочих традиций? Тем, что искусство чтения укоренено в образцовой классической древности: в чтении и понимании Ветхого и Нового заветов, в греческой и римской античности.

Параллельно с многотысячелетней уже историей классического искусства чтения (см. 118 Псалом) мы наблюдаем периодические извержения традиций, по-своему мощных, и довольно-таки живучих, но не принадлежащих к этой непрерывной линии, которая идет от начала человеческой речи и начала понимания этой речи.

Так что приходится уже в самом начале разговора об искусстве чтения сказать о духовной роли этого искусства и о непрестанно подстерегающей нас опасности научиться ложному искусству чтения. Этим я хочу обратить ваше внимание на полемический, то есть деятельный характер искусства чтения. Оно нужно мне и оно нужно вам, оно приносит пользу, хотя и внутренним образом. Действует, не действуя.

О чем нам предстоит поговорить в дальнейшем?

Далее мы будем говорить о двух типах читателей: знающем читателе и о том, что его отличает от читателя невнимательного. Постараемся мы найти образцовых писателей и образцовых читателей и поучимся на их примере.

Мы затронем и такие важные вопросы:

• что читать , а чего не читать,
• как читать,
• сколько читать
• и зачем.

Мы выясним:

• что знает искусство чтения и что ему еще предстоит узнать,
• что мы знаем о искусстве чтения (теория чтения).

Конечно, мы будем говорить о правилах и о технических приемах чтения.

Рассмотрим мы, наконец, некоторые примеры чтения. Выясним, что сказано о чтении в священном Писании, у Святых отцов, античных авторов. Дадим обзор того, каких авторов читали в Древней Руси и какие книги входят в знаменитый западный канон великих книг Гарольда Блума.

Рассказ наш будет по возможности не академическим, так что к одним и тем же темам мы будем возвращаться не один раз в свободном порядке.

Роман Вершилло

Материал Умеем ли мы читать? впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

В книге Р. А. Вершилло роман Германа Гессе «Игра в бисер» рассматривается как сценарий для «игры в бисер» и как сама игра, разрешающая проблемы теории и практики, мысли и действия, культуры и власти. В сочинении роман рассмотрен в качестве опыта в воспроизведении поэтики классицизма в противоречии с тем, что Герман Гессе называет “фельетонной эпохой”.

Материал Новая электронная книга: “Магистр и люди” впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Роман антимодернистский

Я думаю, что для знакомых с творчеством Гессе понятно, насколько необычное место занимает в нем «Игра в бисер». Гессе производит окончательный расчет с предыдущими своими сочинениями, и, как я понимаю, расчет нелицеприятный.

После ряда ярко гностических романов, типа «Степного волка» и «Сиддхарты», Гессе в конце жизни удалось написать роман антигностический. Я не могу сказать, чем была вызвана такая перемена в писателе. Гессе не настолько интересует меня как человек, чтобы это выяснять.

Важно то, что роман «Игра в бисер» оказывается ценным аналитическим инструментом для понимания нашего времени. В этом же ряду можно назвать некоторые другие романы и повести прошлого века: «Тихий Дон», «Ферма Энимал» и «1984», романы Ивлина Во, Фридриха Дюрренматта, Макса Фриша, Жана Жионо (прежде всего я имею в виду роман «Король без развлечений») и др.

Приятно наблюдать за тем, как Гессе критикует наше время, как он исследует происшедшее самооткровение личности и противопоставляет ему закон личности, обнаруживаемый через соединение деяния с разумом. Соединить деяние с разумом значит проснуться, прекратить мечтать и начать читать свою жизнь, переходя тем самым из вымышленной реальности в реальность истинную.

За счет интеллектуализма роман служит также предупреждением от выпадения в дикую реальность, то есть в реальность, не освещенную светом разума. Как подмена истины, выпадение в дикую реальность еще страшнее ухода в мечту, потому что имеет для выпавшего все удостоверения в истинности совершающегося с ним.

Скажем также, что роман ценен и как еще одна попытка успокоить мир, остановить движение, начавшееся в эпоху революций XVIII-XX веков. И в этом роман «Игра в бисер» тоже не уникален. Достаточно вспомнить супрематическую попытку Малевича остановить прогресс:

Карл Маркс написал книгу, которой потряс мир.
А я напишу книгу, которая мир успокоит.¹

От чего же хочет успокоить нас Герман Гессе и ему подобные? В том числе от нашего восхищения литературой, искусством вообще и романом «Игра в бисер», в частности.

Вот ведь что мешает прямо и честно отнестись к произведениям искусства: поклонение твари, идолопоклонство, самопоклонение человека Нового времени. И виновато в этом вовсе не искусство, потому что настоящее искусство ничему такому не учит, а искусство чтения – тем более.

Трудно отсоединить нового человека с его новообретенным самосознанием от его творений, и не всегда вредных творений. Но ради истины это необходимо сделать.

Зачем читать и изучать роман «Игра в бисер»

Наш разбор книги Гессе был направлен на исследование истины, а не для того, чтобы сочинить Гессе дифирамб. Мы не поклоняемся ни Гессе, ни его роману, как не поклоняется сам Гессе своему творению и творениям классиков.

Всякое произведение несовершенно. По словам английского классициста:

Скажи, какой непогрешим поэт?
Таких не будет, не было и нет.

Whoever thinks a faultless piece to see,
Thinks what ne’er was, nor is, nor e’er shall be.

Да, конечно, наша «фельетонная эпоха» толкает нас к тому, чтобы высказывать свое мнение, оценивать произведение искусства: «нравится – не нравится».

У современного человека остаются два способа взаимодействия с искусством, с мыслью и с жизнью: панегирик и пасквиль. Не стану объяснять, насколько это обедняет наше познавательное отношение к какой-либо действительности. На самом деле такой подход уничтожает всякое отношение, замыкая человека в его второй реальности.

Читая, слушая и рассматривая произведение искусства, мы отнюдь не должны совершать акт поклонения ему, хотя бы и в светском смысле. Не знаю как у кого, но у меня не возникает желания создать «фан-клуб» Гессе, переодеться в классициста или члена Ордена касталийцев. Я даже не могу сказать, что роман мне понравился. Сам же Гессе, как человек и писатель, мне прямо антипатичен.

Не знаю, насколько мне удалось передать эту мысль и ощущение, но роман «Игра в бисер» не стоит воспринимать как средство исцеления духовных болезней. «Целящее» искусство было бы разновидностью гнозиса, а это шло бы вопреки основной мысли романа.

Гессе не верит в институциональные и коллективные способы решения проблемы. Он не верит в силу культуры и науки, как не верит он и в способность современного человека подчиниться внутреннему закону личности.

Новый человек отвергает даже свою собственную власть над собой, потому что она не приносит счастья. И такая власть не должна приносить счастья, как не должна она служить развлечению, а только служить порядку души в порядке мира.

Свобода поступать неразумно находится на противоположном полюсе от любой власти и любого порядка. Узнав о такой своей свободе, современный человек больше не может действовать разумно. Причина беспокойства нового человека и беспорядочного движения, в которое пришел мир после самооткровения личности, – в гордости человека, в сильном и бессильном желании перейти от мечты к реальности.

А ведь успокоиться, остановить прогресс и регресс очень просто. Рецепт состоит в том, чтобы посмотреть на реальность без черных или розовых очков. Можно рассуждать о времени, прошлом, настоящем и будущем. Но рассуждать следует через обращение к неизменной природе, к прекрасной природе классицизма, который решал эту проблему во всяком случае лучше, чем мы сейчас.

Но мы как будто замкнуты во времени, кажемся себе сидящими в вагоне непрерывно едущего поезда. Так что даже обращение к первой реальности мы понимаем только исторически и пытаемся решить его через симуляцию, «возрождение».

Вспомним сквозную классицистическую тему тока времени в вечность:

Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.

А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы.

О чем говорит течение времени на фоне вечности? О том, что между душой и миром нет прямой связи. Речь понятная понятливым, соединение мысли и действия, само удивительное соединение души с телом – все это и есть непрямые способы связи между миром и душой.

Все эти способы имеют то общее, что защищают разумную душу от лжи. И поразительное дело: тот же самый внутренний и внешний закон защищает «злохудожную» душу от истины. И поэтому в современности мы видим, что деяние и разум не могут соединиться, и здесь мы встречаем развоплощенного человека (см. «самоампутацию»² у Маршалла МакЛюэна). Поэтому происходит такое удивительное событие, когда писатели – маньеристы, романтики, модернисты – не хотят, чтобы их поняли.

Роман «Игра в бисер», да и любое произведение искусства, не создает порядка в твоей душе. Но его никто из людей не «создает». Он либо есть, либо его нет, что и делает воспитание нового человека нерешаемой проблемой.

Благодаря нашему прочтению романа «Игра в бисер» мы увидели, что искусство чтения является внутренним действием, а не просто сидением с книжкой в руках. Искусство чтения зависит от внимания к Богоустановленному порядку в душе.

Искусство чтения в той же мере является и действием внешним: происходит в истории, здесь и сейчас. И биография и история, – все это речь, понятная и прочитываемая. Искусство чтения приучает разумных послушателей (Ис. 3:3) к слышанию Божественных вопросов, которые Бог задает человечеству и тебе, как человеку. Там, где соединились деяние и разум, соединились также история и частная жизнь.

Подведем окончательный итог

В «Игре в бисер» Германа Гессе мы обозначили две главные проблемы: 1) разъединение деяния и разума и 2) безвластие. Обе эти проблемы надо увидеть, «прочесть», и это уже будет их решением. Читать, овладеть искусством чтения, понять время, в которое ты живешь,³ увидеть вещи такими, каковые они есть, – все это и значит для человека Нового времени: проснуться, остановиться, действовать разумно.

Можно заучить это, написать на лбу, на стене, вывесить плакаты с этими словами и изучать, начиная с детского сада. Все равно это не сделает понимание внутренним, а стремление к совершенному пониманию – совершенным. И все-таки искусство издревле упрямо повторяет эту истину в разных жанрах, на разном материале, разными словами и языками.

Мы читаем классику, каждый раз решая одну и ту же важную задачу. Даже в светской литературе мы ищем не цветы поэзии, а мудрости у Подателя мудрости, пользуясь поэзией только как поводом.

Тем более это относится к чтению Священного Писания:

«Боже мой, Боже мой, вскую оставил мя еси» (Пс. 21). Пророк созерцает событие поколебавшее вселенную, с удивительно буквальной точностью изображает происходящее на Голгофе за столько веков: а словесник на трепещущей земле, под угасшим солнцем, ищет цветов Поэзии.

Пусть Эстетики обвинят меня, что это мне не нравится. Поищу оправдания на Голгофе.⁴

Роман Вершилло

Ссылки

1. Харджиев Н. И. Полемика в стихах: К. Малевич против А. Крученых и И. Клюна // От Маяковского до Крученых. М.: Гилея, 2006. С. 405. ↩︎
2. Мак-Люэн М. Понимание медиа: Внешние расширения человека. М., Жуковский: Канон-Пресс-Ц; Кучково поле, 2003. С. 51 et pass. ↩︎
3. Игнатий (Брянчанинов), св. Письмо 548. О правильной молитве, положении Церкви монашества. 14 февраля 1865 г. // Собрание писем. М., СПб.: Центр изучения, охраны и реставрации наследия священника Павла Флоренского, 1995. С. 769. ↩︎
4. Филарет Московский, св. Письмо № 23, 1848 г. // Письма к архиеп. Тверскому Алексию (1843-1867 гг.). М., 1883. С. 25-26. ↩︎

Материал Зачем читать и изучать роман «Игра в бисер» впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Тема власти

Мы несколько раз говорили о том, что в романе исследована проблема власти и безвластия в современном мире. В наших выводах этой теме тоже нужно уделить место.

В определенный момент в мире воцарилось безвластие, и Гессе, как интеллектуала, это глубоко затронуло, потому что безвластие есть бессмысленность.

Вместе с тем, не очень легко понять, почему утрата авторитета государством и Церковью привела к полной анархии, не оставив совершенно никаких центров власти. Гессе пытается не только исследовать этот вопрос. Он также предлагает свое решение. Интеллектуал должен связать себя, найти один и тот же закон внутри и вне себя, а затем ему подчиниться: «Чем выше должность, тем глубже связанность. Чем больше могущество должности, тем строже служба». Здесь, между прочим, Гессе предлагает реалистический выход, а не утопический. Как мы понимаем, не все готовы воспользоваться этим рецептом, но ведь и речь понятна только понятливым.

Вместе с Гессе мы установили, что в классическую эпоху (примерно до 1800 года) власть еще существовала, а после этого, начиная с эпохи романтической, все сверху донизу стали безвластны: монархи, Церковь, политики, интеллектуалы. И при этом никто, никакой слой не хочет смириться со своим безвластием, а, напротив, рассматривает это как позволение участвовать в борьбе за власть: всем сословиям, всем классам, всем организациям, сектам, вплоть до самых незначительных.

Теперь, в «фельетонную эпоху», государство, модернизированная Церковь и другие общественные силы борются за духовную власть. И они могут даже воображать себе, что близки к захвату власти (этатизм Муссолини, власть личности у Гитлера, власть технократов и ученых, «министерство культуры»).

Несколько иным образом безвластие задевает интеллектуала. По его профессии, интеллектуалу власть нужна только для того, чтобы понимать, то есть, как мы выяснили, соединить деяние с разумом. Если интеллектуал утратил способность читать и понимать написанное, то он погубил единственное оправдание своего существования. В безвластном обществе, в мире, где ничего не понятно, интеллектуал становится ненужной роскошью, что, собственно, и доказывал Кнехт своим собратьям по Касталии.

Итак, чтобы понятная речь вновь стала понятной, нужна власть. Безвластие, как исторический феномен, не позволяет этого сделать и превращает понимание понятного в нерешаемую проблему.

Соединение деяния с разумом

Если вместе с Гессе учесть это положение всеобщего безвластия, то столь простое на вид дело, как чтение, оказывается весьма опасным. Мы всегда читаем над пропастью непонимания. И Гессе, на мой взгляд, делает все, чтобы обратить на это наше внимание. Если этот прием Гессе подействовал, то мы станем читать и со своей читательской властью судим о романе, чтобы в нас соединились деяние и разум. А это соединение, как мы сказали, и составляет основную тему в романе Гессе «Игра в бисер».

И тут, если мы несовершенны в нашем искусстве чтения, мы оказываемся в области неясной и неустойчивой. Как судить о том, правильно ли мы прочли роман, то есть совершили разумное действие, поступили разумно?

Здесь беспомощны наши обычные представления. С одной стороны, соединение теории и практики не может быть только абстракцией. Что это было бы за соединение, если в результате осталась бы одна абстракция? Но, с другой стороны, странно было бы говорить и только о практической пользе от чтения.

Итак, попытки чтения показывают нам, что мы способны понять либо абстрактную мысль, либо безрассудное деяние, но никак не соединение мысли и действия в одном разумном действии. А что это, в конце концов, значит? То, что мы, вместе с нашими современниками, отчуждены от первой реальности, враждуем с ней и клевещем на нее.

Ведь в действительности, следовать разуму, соединяя в своей жизни мысль и действие, очень легко и до конца понятно. Это соответствует природе человека.

Природа разумно устроена Богом. И человеческий разум есть часть этой реальности, и поэтому способен понимать в природе то, что в ней разумно. Вот почему Святые отцы говорят о разумном деянии как чем-то о непосредственно исполнимом: человек должен соединить правую мысль с правым действием, он должен свободно совершать разумный выбор наилучшего и при этом хорошо знать, что есть наилучшее. Это и значит: идти к свету, и знать, что этот свет не есть тьма (Мф. 6:23).

Св. Андрей Критский призывает в Великом каноне:

Бди, о душе моя, изрядствуй якоже древле великий в патриарсех, да стяжеши деяние с разумом, да будеши ум зряй Бога, и достигнеши незаходящий мрак в видении, и будеши великий купец.

Неспособность соединить деяние с разумом – это проблема не философская, а историческая, и Гессе помогает нам понять, что это проблема нашего с ним Нового времени. Тем самым, Гессе смог нанести удар по одному из наиболее зловредных мифов современности: мифу о разрыве между теорией и практикой.

Когда наступило духовное безвластие, на его фоне совершилось самооткровение личности, которое уравняло понимающих и непонимающих, верующих и неверующих. Здесь зазвучал тот самый похоронный звон по интеллектуалам, который звучит и до сего дня. Человек стал свободен и безвластен, а свобода и повиновение стали страшными пугалами, вместо понятных понятий.

Вдруг стало трудным и непонятным то, что всегда было легко и понятно. Недостижимым и непостижимым стало вдруг то, как это можно действовать разумно, мыслить в соответствии с действительностью, поступать по совести.

В романе мы прочли о том, что разум и действие соединяются в игре в бисер, и незаметно для себя мы сами их соединили. Читая роман (труд невелик!), мы тем не менее возвели и абстрактное, и частное к общему закону, главенствующему и над общим, и над частным, над личностью и обществом. Сам же этот закон, как Божественный, не может обсуждаться в произведении искусства. Любое искусство слишком низко для этого: человек и его искусство должны подчиняться этому закону, но не смеют его оспаривать.

Закон личности и чтение

Очутившись в мире беззакония, ум жаждет закона. И сам ум хотел бы стать этим законом, но это ведет к беспорядку еще худшему. Как выпутаться из этой ловушки, а точнее, одной из множества ловушек, которые расставило время Отступления?

Возьмем тему биографии, как жанра, и связанную с ней проблему закона личности. Ведь очевидно же, что самооткровение личности, обретение ею абсолютной свободы над собой, «самосотворение» человека открывает путь не к истине, а к свободе обманывать себя, представляться кем угодно, в том числе и в своем истинном виде, если на то придет охота.

Судя по тому, как построен роман, Гессе понимал, какие опасности подстерегают думающего человека, и подстерегают его не тогда, когда он думает, а тогда, когда думающий не думает. Выходом является игра в бисер, не ее описание (собственно, только упоминание) в романе, а просто чтение романа под тем же названием. Выход здесь состоит в том, что роман и его автор стремятся к цели, которая находится вне романа, вне литературы, увлекая за собой читателя. В сочинении и в чтении происходит взаимное превращение жизни в искусство, и искусства – в жизнь. Такое превращение уже не только описано, но и исполнено.

Наверно, это прозвучит довольно странно, но, читая, ты обнаруживаешь закон личности в себе и над собой, а в этом и состоит возведение частного к общему. Весь закон личности состоит в том, чтобы подчиниться закону Божию.

Роман Вершилло

Следующая глава: Зачем читать и изучать роман «Игра в бисер»

Материал Чтение, власть и закон личности впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Искусство чтения

Нельзя сказать, что искусство чтения входит в философскую филологию только на правах технического умения. Как раз наш анализ показывает, что искусство чтения тоже является своего рода философским испытанием, поиском.

Чтение возводит от единичного к универсальному, от внешнего к внутреннему. И в то же время речь и чтение – это деятельное знание о человеке, пример разумной деятельности. Без такого соединения чтение становится только мечтой о чтении, а искусство чтения – мнением об этом искусстве.

Когда внутреннее и внешнее соединяются в порядке (а порядок и состоит в непрестанном восхождении к абстракции и к внутреннему), вместе они составляют культуру, как напоминает нам Мэтью Арнольд в своей «Культуре и анархии».¹

Простое и естественное (на самом деле – культурное) восхождение от слова к смыслу приводит нас к тому, что мысль и жизнь едины. А следовательно, чтение – это жизнь, а жизнь есть чтение. Благодаря этому становится понятно, что мировая история и частная биография в одинаковой мере могут быть прожиты и прочитаны как связное высказывание, как диалог, где Бог спрашивает, а человек слышит и отвечает.

И та ситуация, которую мы описываем, не имеет в себе чего-либо частного, особенного. Всякий умеющий говорить и слушать уже в какой-то мере владеет искусством чтения. То есть филолог отличается от обычного читателя только тем, что он обращает внимание на это свое искусство и намеренно его совершенствует.

Пользуясь искусством чтения, мы выделили в романе разные темы, иерархически выстроили из них лестницу восхождения. Эта лестница повела нас в идеальном пространстве между романом и реальностью, между автором и действительностью, но не в область фантазии, а к первой реальности, где находятся и сам правильно прочитанный роман, и правильно понятый нами автор.

И опять же во всем этом нет ничего исключительного. В «Игре в бисер» мы не обнаружили больших тайн. Роман Гессе – это всего лишь роман на немецком языке, написанный довольно известным автором. А игра в бисер, вынесенная в его заглавие, есть только чтение этого романа. Разумеется, в этом обороте мысли, слова и направления внимания есть некоторая игра, остроумный ход мысли, но не более того.

Да, в романе Гессе текст замыкается на самом себе (что это значит описано выше в главе «Игра в бисер» как розыгрыш, игра в бисер). Роман представляет собой дипломную работу Кнехта, которая содержит в себе другие его дипломные работы и их критику. Но и для Гессе этот роман тоже последний эксперимент в его жизни, отчетное сочинение. Кнехт – это Гессе, но Гессе не просто Кнехт, а «Кнехт», пишущий о себе, познающий себя в реальном мире, а не в Касталии.

Так что название романа не просто обозначает его тему, но говорит о том, что чтение романа есть сама эта игра в бисер, то есть восхождение к общему. Вот почему мы сделали такой вывод из романа: чтение есть жизнь.

Роман Гессе не уникален

Мне могут сказать, что превращение чтения в жизнь происходит во всех художественных произведениях, и роман Гессе здесь не уникален.

Но, во-первых, так происходит не всегда. Есть и ложные виды литературы, которые не ведут к разумной действительности, а уводят от нее. Таковы, например, произведения литературных модернистов, да и просто плохие сочинения.

Во-вторых, я ни в коей мере не представляю роман Гессе как уникальное произведение. Это шло бы против классицистической поэтики самого Гессе.

В-третьих, я бы и хотел, чтобы чтение романа «Игра в бисер» стало упражнением в чтении, и это умение пригодилось при оценке любых других произведений искусства.

Наконец, словесные науки вообще входят в понятие о достойном образе жизни, который ни для кого не закрыт. В подтверждение я могу лишь привести слова св. Григория Богослова:

О, когда бы я и всякий мой друг могли владеть силой слова! Вот первое, что возлюбил я и люблю после первейшего, то есть Божественного, и тех надежд, которые выше всего видимого. Если же всякого гнетет своя ноша, как сказал Пиндар, то и я не могу не говорить о любимом предмете, и не знаю, может ли что быть справедливее, как словом воздать благодарность за искусство слова словесным наукам.²

Речь понятная понятливым

Искусство чтения открывает нам важные истины, в том числе о нем самом. И самым первым принципом искусства чтения является то, что речь понятна только понятливым.

• Не все написанное разумно.
• Не все написанное написано одинаково хорошо.
• Не все понимают написанное.
• Не все одинаково хорошо понимают написанное.
• Все разумное бессмысленно для неразумных, а для разумных – все бессмысленное.
• Следовательно, воспитанию поддаются не все, а только способные подчиниться истине, и этот принцип очень хорошо освещен в романе Гессе.

Эти сентенции обращают наше внимание на действительное положение вещей и описывают вещи такими, каковы они есть на самом деле. Действительно, нулевая речь (то есть всё неразумное или не выраженное в разумной речи) и нулевое чтение (то есть глупость) подстерегают человека на каждом шагу, и в то же время подвигают нас к пущей внимательности в своей речи и чтении. Благодаря честному соперничеству разума с неразумием можно точно установить, что именно является хорошим результатом чтения, установить, кто лучше читает, кто хуже, а кто вообще не читает.

Но вдумаемся в фразу: понятная речь понятна лишь понимающим! Эту проблему можно назвать бездонной, простирающейся в своих выводах далеко за пределы вопросов грамотности, образования, культуры! Отсюда вытекает желание поэта говорить только к тем, кто любит истину, и отогнать от себя тех, кто ее ненавидит, и далее творить без мысли о пользе:

Подите прочь — какое дело
Поэту мирному до вас!
В разврате каменейте смело,
Не оживит вас лиры глас!

Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.

В XVII веке эту же проблему в борьбе с иезуитами решал и Паскаль, потому что первым в Новое время увидел, что можно воображать себя христианином, не будучи им на самом деле, и при этом учить других Христианству, а на самом деле не Христианству, а всего лишь умению воображать себя христианами. В ту же эпоху сами иезуиты со своим злым намерением тоже глубоко исследовали этот вопрос.

Гессе в романе «Игра в бисер» тоже изучает вопрос: почему понятная речь понятна только понимающим, и делает это с по-своему замечательной точностью и глубиной. Игра в бисер бесполезна и неразумна, если ее понимать как технический прием, которому можно научить любого. Игра «не действует» на всех по очень важной причине: она есть не только действие, но и мысль, с действием соединенная. И объяснить это можно только понимающим. Чтобы отсечь от себя непонимающих, Гессе вовлек в «игру» нас, заранее не знавших, во что мы вовлечены. Но на этот «обман» не приходится жаловаться. Ведь в этом и состоит назначение искусства: говорить об истине с помощью вымысла.

Речь понятная понятливым становится затруднительной проблемой по причинам не общим, а чисто историческим. Пришло Новое время, когда понятное стало непонятным. На самом же деле решение проблемы до крайности простое: «В злохудожную душу не внидет премудрость», а в разумную – внидет (Прем. Сол. 1:4). Если процитировать отечественного классика: «Ларчик просто открывался», то есть не был закрыт.

Роман Вершилло

Следующая глава: Чтение, власть и закон личности

1. Arnold M. Culture and Anarchy. Cambridge: Cambridge University Press, 1960. 290 p. ↩︎
2. Григорий Богослов, св. Слово 4, первое обличительное на царя Юлиана. // Собрание творений в 2-х т. М.: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1994. С. 108-109. ↩︎

Материал Речь понятная понятливым впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

На примере чтения романа «Игра в бисер» я стремился показать, как можно исследовать произведение искусства методом философской филологии. Метод этот соединяет в себе искусство чтения и разумную цель чтения. То есть, такой метод даже не нуждается в особом наименовании. Всякая филология должна быть философской и говорить нам о человеке, так как предмет искусства – человек.

К представителям философской филологии можно отнести К. Н. Леонтьева (см. его обзоры сочинений Достоевского и Толстого), русских формалистов, Эриха Фогелена (например, в анализе «Дон Кихота» Сервантеса¹), такого выдающегося современного филолога, как А. С. Демин,² и многих других, включая лингвистов и представителей философии языка.

Тот же Э. Фогелен отмечал более полувека тому назад:

Если кто-то в наши дни философски одарен, он идет в сравнительное религиоведение или в филологию (literary criticism)… Но на философских факультетах трудно найти одаренных философов.³

В чем состоит метод философской филологии?

Философская филология состоит не в том, что мы ищем в произведениях искусства (прежде всего литературы, но не только) философские высказывания и сравниваем их со своими идеями. Если они совпадают с нашими воззрениями, мы одобряем произведение, если нет, то осуждаем. Это было бы странным занятием, хотя и традиционным для русской литературной критики, начиная с В. Г. Белинского. Разумеется, серьезные исследователи никогда не могли удовольствоваться таким раскладыванием умственного пасьянса.

На протяжении всей истории своей науки филологи считали, что художественное произведение пластическим образом говорит нам об истине, указывает на истину вещей, чтобы мы обратили на нее внимание уже вне литературы. Читая, мы узнаем не об авторе, со всеми его недостатками и заблуждениями, а об истине. По словам Христиана Вольфа, «понимание мыслей автора не есть воспроизведение его „представлений“, а есть познание самой истины».⁴

Читая книгу, мы узнаем о мире, каков он есть на самом деле, и с этой точки зрения оцениваем и само произведение. Блаженный Августин «настойчиво подчеркивает правильную мысль, что спрашивающему нужно отвечать только с точки зрения тех предметов, которые обозначаются словами, что следует соглашаться с тем и отрицать то, что говорится, с точки зрения предмета, который обозначается (Об Учителе. гл. 8)».⁵

Благодаря искусству чтения, мы можем читать с пользой и такие произведения, которые не во всем верно излагают истины, или даже извращают их, как например, Лев Толстой в его философии истории в романе «Война и мир».

Следовательно, и литература, и филология перестают быть средством самовыражения для писателя, а для читателя – источником мнений по разным вопросам. Если говорить в терминах Мэтью Арнолда, то литература и чтение становятся культурой, потому что сочетают в себе сладостность (sweetness) и свет (light) ради того, чтобы увидеть вещи такими, каковы они на самом деле.

В каком смысле произведение искусства может быть философским?

Произведение искусства может быть философским в двух смыслах.

Во-первых, персонажи могут обсуждать философские темы. Сама философия тоже может быть темой произведения, как, например, во многих стихах Ф. Тютчева. Произведение может содержать даже прямые философские высказывания и доказательства, но такой текст еще не обязательно будет самым подходящим для анализа.

В другом, гораздо более важном смысле, философским может считаться любое произведение искусства, если признаком искусства мы считаем то, что оно описывает или хотя бы указывает на первую реальность. Зачастую истинное произведение искусства также посвящено критике второй реальности, как мы видим это у Сервантеса.

В этом втором смысле читателю невозможно обойтись без верной философии, то есть философии порядка. Разумное познание возможно только потому, что Бог разумно устроил этот мир и самого человека: «Ты расположил все мерою, числом и весом» (Прем. Сол. 11:21).

Итак, подлежащими философскому анализу мы считаем все произведения искусства, которые анализируют реальность и мечту.

Роман Гессе с точки зрения философской филологии

Теперь мы можем оценить роман Гессе с точки зрения философской филологии.

Философские идеи самого Германа Гессе слабы, неточны, а зачастую и неверны. С рассуждениями героев романа трудно согласиться и с ними хочется спорить. Однако, как мы выяснили несколько выше, это еще не делает произведение негодным для анализа.

К достоинствам «Игры в бисер» мы отнесем то, что Гессе поощряет спор читателя с героями и с ним самим. Он художественно, пластически призывает нас к тому, чтобы идти к самой реальности. Он понимает, что чтение должно выводить читателя за пределы романа и вообще литературы как бы по лестнице восхождения – в жизнь.

Пользующийся методом философской филологии в процессе чтения сам устанавливает: соотносится ли произведение искусства с реальностью и каким художественным способом этого достигает. Читатель участвует в чем-то похожем на игру в бисер: через обобщение он восходит от вымысла к реальности – самому общему из того, что нам известно. Искусство загадывает и разгадывает загадки, а разумный читатель учится «разуметь притчу и замысловатую речь, слова мудрецов и загадки их» (Притч. 1:6).

В чтении, как разумной деятельности, соединяется, наконец, действие и разум, то есть происходит то, чего новый человек тщетно ищет в политике, опытной науке, бизнесе и Церковной реформе.

Следующая глава: Искусство чтения и философия

Роман Вершилло

1. Voegelin E. Hitler and the Germans. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1999. P. 240-247. ↩︎
2. Демин А. С. Русская литература второй половины XVII – начала XVIII века: Новые художественные представления о мире, природе, человеке. Москва: Наука, 1977. 296 c. ↩︎
3. Voegelin E. Conversations at the Thomas More Institute for Adult Education in Montreal // The drama of humanity and other miscellaneous papers, 1939-1985. Columbia, Mo., London: University of Missouri Press, 2004. P. 261. ↩︎
4. Шпет Г. Г. Герменевтика и ее проблемы. // Мысль и Слово. М.: РоссПЭн, 2005. С. 295. ↩︎
5. Шпет Г. Г. Герменевтика и ее проблемы. // Мысль и Слово. М.: РоссПЭн, 2005. С. 262. ↩︎

Материал В чем состоит метод философской филологии? впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Подведем итоги нашего исследования, сперва кратко, а затем – более подробно.

Чтение романа «Игра в бисер» стало для нас демонстрацией метода философской филологии. В этом методе соединяются 1) искусство чтения, которым в той или иной степени владеет любой разумный человек, и 2) разумная цель чтения, так как мы читали роман ради познания истины о мире и человеке.

Далее мы выяснили, что под игрой в бисер Герман Гессе тоже понимает упражнение в искусстве чтения, и в частности, чтения самого романа «Игра в бисер».

Таким путем мы пришли к глубокой философской и филологической проблеме: понятная речь понятна лишь понимающим. С помощью указаний в романе Гессе мы установили, что наше мирное чтение спокойного романа на самом деле происходит над пропастью: пропастью непонимания, глупости.

Так как Гессе установил для себя, что пропасть эта разверзлась в истории Европы, то философия романа «Игра в бисер» оказывается боевой, критической. Критика эта ведется с точки зрения эстетического образца, каковым Гессе считает классицизм (XVI-XVIII век). Он критически относится к закончившейся уже эпохе романтизма. Еще более жестоко Гессе критикует свое время (конец XIX – начало XX века). Эта критика современности может быть полностью приложена и к нашему времени, хотя от Гессе нас отделяет столетие.

Таким образом, мы можем точнее определить роман «Игра в бисер» как антимодернистский, в котором критика ведется со стороны безвластного судии своего века.

Гессе критически, аналитически рассматривает идеал созданной им Касталии и обнаруживает, что он не идеален. Без восторга смотрит Гессе и на своего главного героя, то есть, в какой-то степени, на самого себя. Иозеф Кнехт оказывается подходящим материалом для мысленных экспериментов, но не более того. В пространстве романа Гессе пытается установить: так уж ли бесповоротно превращение человека Нового времени в существо без внешнего и внутреннего закона.

Следующая тема, которую исследует роман, это вопрос о власти и связанная с ним критика безвластия. Новый человек освободился от власти Церкви и государства, и в результате сам сделался безвластен.

Так вместе с Гессе мы переходим от анализа свободы к безвластию, а от безвластия – к беспорядку духовному, личному и общественному.

Гессе анализирует и осуждает духовный беспорядок, как он проявляется в истории, науке, искусстве. Беспорядок, в частности, проявляется в том, что история становится только воспоминанием об истории, мечтой о личной и национальной истории. Культура в этих условиях превращается в воспоминание о культуре.

На самом высоком уровне обобщения мы обнаружили в романе критику второй реальности. Гессе усматривает духовную опасность в том, что жизнь становится только мечтой о жизни, воспоминанием, рассказом, но не жизнью.

Развеять все мечты, вернуться к твердой реальности, где властвует Бог, вот какое направление мысли мы обнаружили в романе. При этом, я не утверждаю, что Гессе прошел в этом направлении последовательно и до конца.

Сложив вместе то, что мы выделили в качестве понятных блоков (Порядок, Власть, Историю, Культуру, Жизнь), мы отчетливо видим основную проблему «Игры в бисер». Гессе задумался над тем, как соединить деяние с разумом, мысль с действием, мыслителя и деятеля, Касталию, Церковь и общество. Он пришел к выводу, что игра в бисер (то есть просто чтение) нужна, чтобы правильно, а не мечтательно отнестись к реальности, истории, культуре, человеку и обществу.

Гессе не предлагает философского решения поднятых им проблем: «Речь понятная понятливым», «Самооткровение личности», «Соединение деяния с разумом». Если угодно, он достигает большего: познавая и подчиняясь истинам, изложенным в романе, мы, его читатели, учимся подчиняться власти истины. Читая, мы учимся внимать понятной речи и быть понятливыми.

Деяние и разум, литература, мысль и жизнь соединились в тебе, уважаемый читатель. Или не соединились. И если нас постигла в этом неудача, то виноват не Гессе, а мы сами.

Такой оценкой определяется наше отношение к роману и объясняет, зачем мы его читали.

Следующая глава: Метод философской филологии

Роман Вершилло

Материал Выводы. Философская филология и роман “Игра в бисер” впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.