Во-первых, никто посторонний о христианах судить не может.

Во-вторых, христиане во всем отличаются от посторонних.

О христианах никто судить не может

Хотя мы выяснили, что никто из внешних о христианах судить не может, выше мы убедились, что внешние все-таки судят о нас и кое-что понимают. Например, они понимают, что христиане – это абсолютисты, что они не могут быть левыми, либералами или акселерационистами.

Посторонние судят о христианах неясно, потому что судят совне, а из этого можно сделать вывод, что христиане отличаются от мира как ясное от неясного. Но дело не только в этом. Христиане невидимы для других благодаря еще и своему смирению. Их смирение состоит в том, что они не думают о том, как их оценивают посторонние. Любомудрый «углублен сам в себя и не знает, смотрят ли на него другие» (св. Григорий Богослов).

Христиане во всем отличаются

Другое наше открытие состояло в том, что христианам свойственно отличаться во всем. У них все свое, и все особенное:

Христианские обычаи и законы одним только христианам и свойственны, так что никому другому, кто только захотел бы подражать нам, невозможно перенять их, и это оттого, что они утвердились не человеческими соображениями, но силой Божией и долговременным постоянством.

св. Григорий Богослов

В своих мыслях о политике и о чем угодно другом христиане отличаются от всех посторонних тем, что правы во всем. Вот в чем состоит главное отличие христиан в области идей! Тот, кто прав во всем, коренным образом отличен от тех, кто прав в чем-то одном. Задумаемся в этом месте и о том, насколько велика в вечности цена правды и ошибки.

Как христиане участвуют в политике

Наши открытия позволят нам ясно понять, каким образом христиане участвуют в политике: христиане в миру видимы и не видимы.

Что это значит?

Перед современным гражданином стоит выбор: участвовать в политике или не участвовать. Идеолог выбирает участие. Частный человек, как аполитическая разновидность того же идеолога, выбирает неучастие.

На самом же деле тут никакого выбора нет. Вне политики ничего нет, и поэтому «аполитичный» путь есть путь мнимый, путь идеологического обмана и самообмана. Вспомним митр. Сергия (Страгородского) и его борьбу с Новомучениками, которых он упрекал в «политике», сам выполняя приказы политического руководства СССР. О том, чтобы находиться вне политики, мечтают, как мы выяснили, и правые.

Есть, однако, еще одна позиция, не учтенная строителями нового порядка. Христиане участвуют в политике не как идеологи, а как частные лица, то есть граждане.

Но почему такое положение доступно только христианам, а не всем частным лицам? Потому что только они рационально и морально (фактически) отличают политику в истинном смысле слова от политики гностической. А это отличие принадлежит уже области не одной мысли, а самой действительности, и поэтому ясность всегда будет на нашей стороне.

Наши ясные понятия

Исследовав воззрения современных политиков, мы обнаружили следующие отчетливые понятия:

• Государство.
• Свобода.
• Изменение.
• Личность / Коллектив.
• Равенство.

При всей неясности их взглядов, люди спорят только о благе и справедливости.¹ И мы сами тоже расходимся с внешними в понятиях о правде и справедливости.

Как христиане понимают эти понятия, с чем они согласны и не согласны? Из следующего перечисления легко увидеть, что они согласны участвовать в политике и отказываются участвовать в гностической политике:

• Мировое правительство – нет.
• Либеральная демократия – нет.
• Империя – да.
• Насилие – да.
• Изменение – нет.
  • Революция – нет.
  • Эволюция – нет.
• Равенство равных – да.
• Равенство неравных – нет.
• Свобода свободных – да.
• Свобода несвободных – нет.
• Истина – да
• Мнения – нет.
• Права и обязанности – права вытекают из обязанностей.
• Ценностей нет – есть добродетели и пороки.
• Обычай – да, но соединенный с разумом.
• Закон – да, но соединенный с порядком и разумом.
• Порядок – да. Порядок неизменен.
  • Индивидуализм – как учение о порядке в душе.
  • Коллективизм – как учение о порядке в обществе.
• Абсолютизм – абсолютная власть Истины, Церкви, монарха.

Сходство и несходство с внешними

Главное сходство христиан с внешними состоит в том, что мы отвечаем на те же вопросы, рассуждаем об одних и тех же понятиях.

Ярким примером такого «сходства» может служить вопрос о национальности.

По крови я русский. Если я говорю, что я русский, то декларирую этим, что я не татарин, не немец и не поляк, то есть отделяю себя от всех прочих племен и народов. Таково единственное значение слова «национальность». Но если начать обсуждать, насколько важна национальность, то окажется, что я не националист. Я понимаю национальность так, как ее понимают националисты, но не придаю ей того же значения.

То же самое сходство в несходстве мы обнаруживаем, сравнивая себя с правыми и левыми. В их споре мы, конечно, правые, потому что мы против мирового правительства. Но мы же против и национального государства тоже, и это нас уже ставит вне политического противостояния.

В споре между правыми и левыми мы все время говорим как будто не на тему. Например, мы выступаем за обычай и закон, но объединяет ли это нас с правыми, если они выступают за обычай без разума и за закон без порядка и разума (см. децизионизм Карла Шмитта)?²

Итак, мы – правые только потому, что мы не левые.

У нас нет выбора: на существенные вопросы мы отвечаем единственно возможным способом. Ты русский? Да, я русский. Ты правый? Да, я правый.

Мы подходим совсем близко к политикам, становимся с ними в один ряд, и все равно мы отличаемся от них, и внешнее сходство лишь подчеркивает различие.

Христиане неслучайно именно таким необычным образом участвуют в политических разногласиях. У христиан другие цели, чем у внешних. Для нас политические идеи важны только тем, что проливают свет на истину о человеке и обществе. Для идеологов их политические позиции – это набор мнений, используемых в борьбе за власть.

Итак, христиане подчиняются не мнениям, а Истине. И ради Истины они не участвуют в борьбе за символическую, то есть мнимую власть в государстве.

Небольшие уточнения

Еще одно замечание.

Во все политические понятия и определения христиане вносят уточнения. Тонкие (особенно по нашим временам) уточнения и на самом деле являются грубыми и простыми, но их тонкость в том, что понятны они не для всех. Уточнения эти небольшие, но на самом деле очень существенные, потому что вносят ясность.

Начнем с главного. Христиане обращаются к реальности, а не к своим или чужим мечтаниям. Пожелания (так называемые «ценности») могут не иметь основания в действительности. В результате, христиане ожидают от политического строя, что он будет соответствовать тому делению, которое существует в обществе на самом деле, а не является только идеологическим требованием к действительности: «Пусть мир будет таким, как я хочу». Такие требования к реальности выдвигают все участвующие в гностической политике, даже консерваторы, которые уговорили себя, что их устраивает существующее положение вещей.

Какова природа тонких замечаний?

Мы уже рассуждали однажды о таких патологических мысленных ходах, как «богатство само по себе неплохо», и о целом кусте псевдологий, построенных по тому же образцу.

Наши небольшие уточнения вытекают из прямого взгляда на дела человеческие. Богатство, политика, образование и т.п. ни в каком смысле не существуют «сами по себе». Они существуют исключительно как хорошее и плохое, честное и бесчестное, истинное и мнимое в делах людей.

Мы против нового. Но какого нового? Мы осуждаем богатство. Но какое богатство, чье богатство? И так далее, по всем пунктам, потому что мы ценим истину превыше всего и хотим ясно видеть вещи такими, каковы они есть.

Идеологам нужно совсем иное. Неясность позволяет им безгранично хотеть того, чего нет, например, единства в развращенном обществе. Внутри такого общества они достигают единомыслия в чем-либо небольшом и маловажном, по принципу избирательного сродства.

Христиане ради достижения единомыслия используют ясность понятий, правильность доказательств, владение искусством чтения. Избирательное же сродство здесь не действует, потому что православный должен быть прав во всем.

Ясность всегда будет на стороне христиан

Если мы отличаем политику от гностической политики, то ясность всегда будет на нашей стороне. Понятия же у нехристиан остаются поражены неясностью, хотя и в разной мере.

Конечно, политика охватывает всего человека. Нет ничего вне политики, и глупо было бы с этим спорить. Но не забудем, что наряду с политикой есть и гностическая политика, которая тоже претендует на всего человека.

Никакой сложности от этого не возникает. Надо только отличать хорошего гражданина от плохого, а человека верного России – от того, чья верность на стороне Сталина.

Почему это настолько просто? Потому что Россия реально существует, а Сталин жил и живет ненастоящей, призрачной жизнью.

У христиан сегодня нет политической власти, а именно, власти физически, фактически отделить православных от модернистов, идеологов от политиков. Но такой власти сегодня нет ни у кого. Отличить же одних от других в свете Истины не составляет никакого труда: между теми и другим – пропасть.

Какой же власти у нас нет? Власти вредить и обманывать. Какой власти у нас никто не может отнять? Власть мыслить ясно и веровать истинно.

Христиане в мире, но не от мира

Итак, подведем итог нашему исследованию. Сходство с современными политическими направлениями говорит о том, что мы участвуем в политике, а различие – о том, что мы не участвуем в гностической политике.

Поэтому в развращенном обществе христианин – никто, хотя исполняет все обязанности гражданина. От политической действительности его ничего не отделяет и причин отчаиваться у него не возникает.

А если, наконец, подняться мыслью над политикой, то христиане в мире, но не от мира (Ин. 15:19), а это уже указывает на место политики в общем порядке вещей.

Роман Вершилло

Сноски

1. «Так из-за какого же разногласия, не позволяющего нам принять решение, могли бы мы прийти в гнев и стать друг другу врагами? Быть может, тебе это не очень доступно, но проследи за тем, что я говорю: разве это не будет справедливое и несправедливое, прекрасное и постыдное, доброе и злое? И не из-за этого ли мы спорим и не можем прийти к удовлетворительному решению, становясь друг другу врагами во время таких раздоров – и я, и ты, и все остальные люди?» (Платон. Евтифрон / Пер. С. Я. Шейнман-Тонштейн // Диалоги. М.: Мысль, 1986. С. 250–268). ↩︎
2. Hirst P. Carl Schmitt’s Decisionism // Telos. 1987. V. 1987. № 72. P. 15-26. ↩︎

Материал Христиане участвуют в политике, а гностики – в гностической политике впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Самым простым способом будет сравнить политические позиции православных антимодернистов с воззрениями наших современников. Как нам лучше подступить к этой задаче?

Для начала мы совершим интуитивное деление на политические группировки. Здесь мы учтем самоназвания и самоопределения этих групп.

Далее мы выясним, какие позиции объединяют и разделяют эти группы. Наблюдая за позициями, мы уточним деления между группировками и внутри них.

Изучив взгляды политиков, мы обнаружим основные понятия, относительно которых в современном обществе существует согласие и несогласие. Благодаря этому мы уточним структуру и нашей политической мысли, лучше поймем, в чем мы согласны и не согласны с современными политиками и что означает наше согласие и несогласие.

Пройдя без ошибок этим путем, мы уясним, что такое христианская вражда с миром, что такое отдельность, непохожесть, отсутствие общего с идеологами. В конце концов мы обнаружим именно то место, которое христиане занимают в политике.

Окончательным выводом будет то, что мы отличаем политику от гностической политики. Такое отличие принадлежит уже области не одной мысли, а самой действительности. Итак, ясность всегда будет на нашей стороне, и наша ясность не будет иметь ничего общего с неясностью гностической политики.

Почему мы рассуждаем о модернистах политически?

Прежде чем приступить к рассуждению о политических категориях, ответим на вопрос: почему мы рассуждаем политически не только о политиках, но и о православных модернистах?

Мы рассуждаем о модернистах политически, потому что отношение христиан к современному миру и вытекающее отсюда противоречие между христианами и модернистами – это вопросы политические. Мы расходимся со внешним миром не в области религии. В мире Отступления существуют только грубые мирские подделки под религию, и одной из этих подделок является православный модернизм.

Православный модернизм не имеет ничего общего с Церковью, никак внутренне с ней не связан. Церковь нисколько не виновна в том, что в нее пришли люди неверующие, к ней не принадлежащие. Церковная история, в отличие от истории политической, не объясняет нам, откуда и зачем пришли эти посторонние лица.

И наряду с этим надо сказать, что модернисты – не фикция, а конкретные лица, которые вступают в политические отношения, а именно, противоречат христианам по вопросу о суде и власти. Если мы думаем, что соперничаем с модернистами не в области политики, а в Церкви, значит мы сами мыслим о Церкви по-мирски, как о поле столкновения политических сил.

Нет, мы сталкиваемся с модернистами на общем для всех людей поле политики, в миру, из которого мы выйти не можем и не должны (1 Кор. 5:10). В политике мы враждуем с ними как с фактом политической жизни развращенного общества, и, в свою очередь, это прямо определяет нас политически.

Мы не смущаемся тем, что живем в миру как христиане, а не мирские. Сходны мы с модернистами или не сходны, в любом случае никакой неясности не происходит. Как граждане Неба и наилучшие граждане земного Отечества, христиане 1) не могут не враждовать с миром и 2) не могут не участвовать в политике.

Христиане – не модернисты, а модернисты – не христиане. Далее я постараюсь показать, какой политический смысл скрыт в этой формулировке.

Политические деления и категории

Примем за основное деление на левых, правых и либералов.

Левые (социалисты, коммунисты) выступают за единое мировое государство и правительство. Иначе эту цель левых мы определим как всемирное и бесклассовое общество (universal and classless society),¹ или как всемирное и однородное государство (the universal and homogeneous state).²

Правые выступают против такого всемирного конгломерата.

Либералы согласны с левыми в конечной цели исторического развития, но расходятся с ними в выборе целей. Левые предпочитают насильственный путь, а либералы – мирный.

Левые выступают за революционные или эволюционные изменения (прогресс). Либералы – тоже за изменения и прогресс, за «революцию в рамках закона», по выражению Веллингтона.³

Далее мы наблюдаем, как правые делятся на более мелкие направления: националистов, акселерационистов и консерваторов.

Националисты (они же – традиционалисты) воспринимают систему национальных государств как норму, которую нужно охранять от изменений. Зато они не против того, чтобы изменять новое во имя старого.

Акселерационисты, типа Питера Тиля и его клевретов, выступают не просто за изменения, а за ускорение технологического и связанного с ним антропологического и социального прогресса. Здесь они смыкаются с трансгуманистами. «Человек это то, что должно превзойти»: эту максиму Ницше они понимают самым вульгарным образом: как евгенику, создание симбиоза человека и машины.

Вопрос о равенстве также делит политические группировки.

Консерваторы выступают за сословное общество, то есть за неравенство. Левые и либералы выступают за общество равноправных граждан, при том. что гражданином может быть любой.

Левые и либералы настаивают на универсальных политических свободах. Акселерационисты – только на индивидуальных свободах.

Коллективизм объединяет левых и националистов, а индивидуализм – либералов и акселерационистов.

Либеральная экономика выступает как идеал у либералов и акселерационистов.

Новая реакция

Можно сказать, что эти деления несколько устарели и не дают нам актуального деления. Возьмем что-нибудь по-новее.

Правый французский блогер Антуан Дресс (Antoine Dresse), известный под псевдонимом Ego Non, предлагает трехчастное деление внутри движения новых реакционеров.⁴ Он делит NRx или новую реакцию следующим образом:

1. Либертарианцы, технократы, акселерационисты, сторонники темного просвещения (techno-commercialiste),
2. националисты, традиционалисты (ethno-nationaliste),
3. христиане-антимодернисты (théonomiste).

Как мы видим, антимодернистам нашлось место в этой классификации.

Ego Non о правых и левых

Тот же Дресс предлагает и другое политическое деление: на левых и правых.

Левые – это коммунизм.

Правые не едины, потому что тяготеют к двум полюсам: индивидуализму или абсолютизму.

Абсолютисты – тоже подходящее название для христиан-антимодернистов, подчиняющихся абсолютной власти Истины, Церкви, монарха. Свойственное нам недоверие к разуму преодолевается через правильное восхождение от мнений к знанию.

Что дают нам эти деления?

Политические деления дали нам то, что мы от них ожидали. Они дали нам набор понятий, относительно которых в обществе есть согласие и разногласие.

Правильное (нами проверенное) деление дало нам понятия: роды и виды, сходство и отличие, содержащее и содержимое, порядок, когда все вещи разложены там, где им следует быть.⁵

В чем же тут порядок, если мы описываем патологические позиции, идеологии?

Порядок в том, что даже одурманенные идеологиями люди рассуждают об истинных понятиях, хотя делают это неясно и неверно. То есть люди не настолько глупы, чтобы не понимать, что важно для общей жизни, а что не важно.

Пункты расхождения и согласия

Итак, мы обнаружили. что пунктами расхождения являются:

• Государство: мировое или национальное.
• Свобода или несвобода.
• Изменение или неподвижность.
• Личность или коллектив.
• Равенство или неравенство.

В чем же согласны и разногласят наши политики?

• Левые: мировое правительство, насилие, изменение (революция), равенство, свобода, коллективизм, социальное государство, энтузиазм в политике, модернизм в религии.
• Либералы: мировое правительство, либеральная демократия, ненасилие, изменение (эволюция), равенство, свобода, индивидуализм, либеральная экономика, «политика – грязное дело»,⁶ модернизм в религии.
• Правые: метаполитика, антиполитика.
  • Националисты: национальное государство, суверенная демократия, насилие, коллективизм, модернизм в религии.
  • Акселерационисты: национальное государство, насилие, изменение (ускорение технического и антропологического прогресса), свобода, индивидуализм, либеральная экономика, модернизм в религии.
  • Консерваторы: национальное государство, либеральная демократия, насилие, индивидуализм для правящих классов, для народа – коллективизм, модернизм в религии.

Подчеркнем, что левые ни в коем случае не отстраняются от политики, тогда как либералы считают ее грязным делом, а правые и подавно являются сторонниками «метаполитики», «антиполитики», «асимметричных ответов» и «мягкой силы». Тем самым правые своими недостаточными средствами пытаются разрешить проблему частного человека (философа) в массовом обществе.

Пересечения

Религиозный модернизм объединяет все политические группы. Даже самые правые – сегодня это обычные модернисты.

Насилие объединяет всех, кроме либералов.

Национальное государство – все правые.

Изменение и свобода – левые, либералы и акселерационисты.

Следующая глава: Христиане участвуют в политике, а гностики – в гностической политике

Роман Вершилло

Ссылки

1. Strauss L. The political philosophy of Kant. A seminar offered in the spring quarter, 1967, 2017. P. 2-3. ↩︎
2. Kojève A. Tyranny and Wisdom. // On tyranny / M. S. Roth et al. Chicago, London: University of Chicago Press, 2013. P. 168. ↩︎
3. Arnold M. Culture and Anarchy. Cambridge: Cambridge University Press, 1960. P. 207. ↩︎
4. Antoine Dresse. La Néoréaction (NRx) ou les Lumieres sombres: Analyse d’un nouveau courant politique [Электронный ресурс]. URL: https://youtu.be/dbrVsUnhD5c?is=Zoi-20gCSmGcdQUh (дата обращения: 19.03.2026). ↩︎
5. Ксенофонт. Домострой / Пер. С. И. Соболевского // Воспоминания о Сократе. М.: Наука, 1993. С. 205. ↩︎
6. Voegelin E. Freedom and Responsibility in Economy and Democracy // Published Essays, 1953-1965. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2000. P. 70–82. ↩︎

Материал Место антимодернизма в политике впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Христиане непонятны для посторонних в той мере, в какой посторонние ненавидят Истину и отказались от Богом данного им разума. Следовательно, христиане невидимы для идеологов и всех ослепленных политической магией (ср. 1 Кор. 2:15).

Это первый принципиальный момент.

Посторонние видят христиан совне, как тела. Поэтому они считают христианами всех, кто внешне похож на христиан, и в том числе – православных модернистов.

Это второй принципиальный момент.

Для христиан все наоборот.

Насколько хорошо мы понимаем, что такое Христианство, настолько ясно мы отличаем Христианство от рода сего развращенного, а христиан – от модернистов. Как христиане, мы отделяемся от мира, а как антимодернисты – от модернистов, то есть от тех же самых посторонних, проникших в Церковь.

Это третий принципиальный момент.

Из трех моментов мы можем сделать выводы.

Понять, кто такой христианин

Если при нас христианином называют человека не заслуживающего этого имени, мы не возмущаемся, не столбенеем. Мы холодно и спокойно не соглашаемся со сказанным. Но это не все. Тем самым мы побуждаемся к исследованию, кто такой христианин, и мы исправляем не только свое понимание, но, может быть, и чужое.

Какое же понимание мы приобретаем? То, что христианин – это тот, кто прав во всем. Вот почему нас не смущает ни сходство, ни различие, которые кто-либо может найти у Христианства с чем-либо посторонним, то есть с правильным в чем-либо одном.

Теперь попробуем применить это наше понимание к современности.

Мы ни с кем не согласны

Как и многие другие, мы выступаем с критикой современности, но нас с ними это не всегда объединяет. Чаще всего возникает не согласие, а смешение, неясность, которая, как мы все знаем, постоянно возникает при работе мысли. Неясное следует прояснить, но не приходится ожидать, что оно станет яснее для посторонних, не участвующих в этой работе мысли.

Если тот или иной неприятный деятель, например, А. Дугин, чем-либо похож на антимодерниста, то это не повод отказаться от размышлений об эпохе Отступления. Сегодня ведь и христианами зачастую называются те, кто христианами не является. Мы же не отказываемся из-за этого от имени христианского.

Против всех?

Не подходит нам и другая позиция, по-видимому, такая радикальная и волевая: «Я всегда буду против».

Если модернисты все поголовно иррационалисты, враги ума, значит ли это, что христиане, назло им, все рационалисты? Нисколько.

Или возьмем другой пример. Марксисты скорбели о положении рабочего класса. Должны ли мы быть равнодушны к тому насилию, которое капитализм совершает над наемным работником? Ни в коем случае.

Модернисты выступают за новизну, а мы выступаем не просто против нового, а против модернистского нового. Без этого небольшого уточнения наша позиция стала бы совершенно ложной, правой модернистской.

И если те же модернисты апеллируют к прошлому, то и тут мы с ними не согласны, потому что выступаем не за варварское, а за классическое прошлое. Какое прошлое мы называем варварским? Не просвещенное светом разума, не соответствующее образцам, такое, которому нельзя научить.

Да, мы ни с кем из посторонних не согласны, но наше отличие от них – радикальное, прямое и очень точное. В чем же это отличие? Чистым умом мы различаем истину от лжи и ясное от неясного. Мысли же людей посторонних Христианству не ясны прежде всего им самим. Почему модернисты хотят перемен в Церкви? Что хорошего в переменах? О каком прошлом они говорят, о каком новом и каком будущем? Они не знают всего этого и сами и, по-настоящему, не заслуживают даже возражения, и, кажется, даже внимания.

Так как человеческий разум мы не считаем всесильным, но считаем его нужным, то мы выступаем за новое и старое, и мы же – против того и другого, если мысли о прошлом и современном поражены неясностью.

Золотая вершина

Классическая мысль, классическая метафизика, диалектика и риторика объясняют нам, как возможна такая уравновешенная и, в то же время, самая радикальная из всех позиций. Ведь добродетели выступают и как золотая середина, и как золотая вершина мысли.¹ Не будь этого, мы бы все время соскальзывали то в одну, то в другую сторону: при согласии в чем-либо с марксистами становились бы марксистами, а при несогласии – либералами.

Итак, повторим еще раз: нас не сбивает с толку ни отличие, ни сходство с идеологами, потому что православный христианин прав во всем и до конца, а не только в одном или нескольких мнениях. Мы и говорим не для того, чтобы заявить сходные или противоречащие позиции, а чтобы высказать истину. Высказав же истину, мы разоблачим ложь сразу всех идеологий, а освободив ум от морока идеологий, мы еще яснее поймем истину.

Так достигается понятность, понятная только понятливым. Благодаря этому имя христианина и название антимодерниста, как и любой значащий звук, понятны только разумным.

Промежуточным выводом из сказанного будет то, что мы не станем отказываться от слова антимодернизм, но понимать будем его очень просто: христиане – не модернисты, а модернисты – не христиане. Далее я постараюсь показать, какой политический смысл скрыт в этой формулировке.

Следующая глава: Место антимодернизма в политике

Роман Вершилло

1. «Итак, добродетель есть сознательно избираемый склад [души], состоящий в обладании серединой по отношению к нам, причем определенной таким суждением, каким определит ее рассудительный человек. Серединой обладают между двумя [видами] порочности, один из которых – от избытка, другой – от недостатка. А еще и потому [добродетель означает обладание серединой], что как в страстях, так и в поступках [пороки] преступают должное либо в сторону избытка, либо в сторону недостатка, добродетель же [умеет] находить середину и ее избирает» (Аристотель. Никомахова этика / Пер. Н. В. Брагинской // Сочинения. М.: Мысль, 1984. Т. 4. С. 87). ↩︎

Материал Антимодернистские политические категории впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Из Писания мы уже знали, что Христианская Церковь враждует с миром. Теперь мы поняли яснее: христиане ненавидят не мир вообще, а мир им современный. У вражды Церкви с современным миром есть две конкретные исторические причины: в Новое время мир, во-первых, враждует против Истины и, во-вторых, борется за полное уничтожение разума.

Как мы пришли к этим выводам?

В нашем историческом обзоре мы сперва выяснили, что древнее язычество было государственным средством околдовывания.

Христос-Искупитель освободил мир от волшебства, расколдовал мир. Церковь отделилась от мира, а затем государство стало христианским, то есть обществом открытым.

В Новое время, в эпоху Отступления человечества от Бога снова происходит околдовывание (ре-дивинизация). Это понятие стало главным в нашем историческом обзоре.

Для этого этапа мы отметили, что утративший веру новый человек ориентирован не к высшему благу, а к наивысшему злу. Не разум и не стремление к Истине, а страх смерти оказывает упорядочивающее воздействие на общество (см. Гоббс). Становится мыслимым замкнутый малый порядок, отдельный от большого, Богом созданного порядка. Впоследствии малые порядки действительно возникают в виде новых национальных и тоталитарных государств.

Ре-дивинизация и закрытость сталкиваются с протестом со стороны политических мыслителей-реалистов, философов порядка и представителей классицизма в искусстве XVIII века. В XX веке эту линию продолжают политические философы Эрих Фогелен, Лео Штраусс. Филологи и философы действуют в направлении расколдовывания языка.

Реакция великих гностиков

Самая неожиданная реакция наблюдается со стороны великих гностиков: Кьеркегора, Маркса, Ницше, Достоевского. Они мощнейшим образом действуют против закрытого мира, закрытой души и ре-дивинизации, но следуют основной линии Нового времени: враждуют против Истины и борются за уничтожение разума. Иначе говоря, они борются и против Истины, и против лжи.

Такое сочетание, воспринятое от великих гностиков, породило у их последователей абсурд, бунт, нигилизм и, наконец, великие идеологии. Протест против ре-дивинизации предшествовал самым мощным проявлениям этой самой ре-дивинизации.

На этом этапе рассуждения для нас было важно отметить, что малые гностики воспользовались идеями великих гностиков, не понимая их суть. Таким образом, марксизм, модернизм, экуменизм и т.п. – лишь отбросы, побочные и нечаянные продукты гностической революции.

Личный и массовый гнозис

Далее мы противопоставили друг другу гнозис личный и – гнозис для масс, личное «озарение» великих гностиков и – идеологии, очаровывающие массы политикой, массовой религией, наукой и развлечениями.

Даже после опошления в массовых идеологиях гнозис великих гностиков остается личным: самым личным из всего человеческого, тогда как у разумных людей ум – общий. Только гностики имеют ум отдельный и, следовательно, безумный. По этой причине открытое гностиками нельзя передать, оно никогда не становится «классикой». Самые важные их идеи не имеют интеллектуального содержания, которое можно было бы доказать, пересказать своими словами. Их можно только родить в своей душе, как показали на своем примере Достоевский и Ницше. В этом их единственный и нечувственный контакт с их последователями.

Смерть идеологий

К 2020 году становится ясно, что коллективный гнозис идеологий и основанные на нем малые порядки терпят крах. Открытия великих гностиков остаются не понятыми, а нигилизм малых – разоблачен ходом событий. Власть внутри разнообразных малых порядков окончательно разоблачена как безвластие. Даже одурманенные ею поняли, что это власть всего лишь символическая и заключается в том, чтобы приписывать символам произвольное значение.

Так умирают идеологии. Обычай и закон пали еще раньше, но теперь не пугает и наивысшее зло, даже уничтожение человечества (см. проект Питера Тиля [38:20 и далее]). Нет ориентации ни к наивысшему благу, ни к наивысшему злу. Личный же гнозис остается на будущее как тайное оружие Антихриста.

Христиане в стороне

Итак, мы видим, что основной конфликт Нового времени разворачивается между великими и малыми гностиками. Этот конфликт разрешается в двух планах:

• В идейном плане нигилисты побеждены самим гнозисом: марксисты – гнозисом Маркса, ницшеанцы – гнозисом Ницше, модернисты – гнозисом Достоевского и т.п.
• В практическим смысле тоже все кончается поражением нигилистов, но уже через смерть идеологий и гибель малых порядков, о чем великие гностики предупреждали с самого начала.

Христианин стоит в стороне от этой человеческой комедии, но он извещен о том, что этот конфликт происходит. Невидимый для участников событий, христианин наблюдает за рождением, расцветом и концом идеологий.

Внутри малого порядка, пока он еще существует, христианин вынужден вести частную политическую, жизнь. Он представляет собой такое удивительное зрелище: гражданин, для которого не осталось никакого поля действий в общественной сфере. Единственный, кто мог бы сообщить что-либо существенное, не может участвовать общественном диалоге.

Даже борьба с идеологиями для нас больше не обязательна. Хочешь: исследуй марксизм или национализм, не хочешь – не исследуй.

Нас могли бы заинтересовать открытия великих гностиков, однако мы, как обычные люди, не всё можем подумать. Мы не всё можем вообразить. Мы не позволяем себе подумать, вообразить то, что подумали и представили себе гностики. В отличие от нас, они подумали всё, и в этом состояло их преступление, обнаружившее их родство с первым и всеми последующими преступниками.

Модернизм

И все-таки есть то, чего мы не можем не замечать. Одна из ветвей гнозиса непосредственно нас касается, становится нашим делом.

С известного времени в Церкви тоже действуют лица, враждующие против Истины и систематически действующие ради уничтожения разума. В самой Православной Церкви возникает протест против ре-дивинизации со всеми его гностическими последствиями: абсурдом, бунтом, нигилизмом, идеологией модернизма и церковным вариантом малого порядка.

Православный модернизм с его великим гностиком-основателем и порожденным им нигилистами в церковном обличье повторяет судьбу всех идеологий.

Хронология

• Рождение в гностическом озарении
  • Протест против ре-дивинизации
  • Достоевский:
    • Письмо Фонвизиной, 1854 г.
    • «Записки из подполья», 1864 г.
    • Пушкинская речь, 1880 г.
• Первое поколение модернистов:
  • Ре-дивинизация, приспособление к последнему человеку.
  • Превращение в идеологию (кон. 1870-х – 1917 г.). Владимир Соловьев, митр. Антоний (Храповицкий), митр. Сергий (Страгородский), о. Павел Флоренский.
    • Религиозно-философские собрания 1901-1903 гг.
    • «Столп и утверждение истины»,1914 г.
• Первое и второе поколение модернистов:
  • Наивысшее зло – утрата единства.
  • попытки создать малый порядок:
    • обновленчество, сергианство,
    • Декларация, 1927 г.
  • попытки создать ортодоксию модернизма:
    • парижская школа богословия, софиология, литургическое богословие, богословие иконы.
    • Русская эмиграция, Парижский экзархат, Православная Церковь в Америке
    • Митр. Евлогий (Георгиевский)
    • Парижский богословский институт, 1925 г.,
    • Русское студенческое христианское движение, 1925 г.
  • экуменизм (1961 г. – и до наших дней):
    • Универсализм, глобализм, богословие революции,
    • митр. Никодим (Ротов),
    • Вступление Русской Церкви во Всемирный совет церквей, 1961 г.
• Второе и третье поколение модернистов
  • Утверждение малого порядка в Церкви, модернистская ортодоксия, возникновение экономики модернизма:
  • Церковная реформа, богослужебная реформа, лжемиссионерство,
  • Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет, 1992 г.,
  • митр. Иларион (Алфеев), проф. А. И. Осипов, А. Кураев, о. Олег Давыденков и т.п.
  • Основы социальной концепции, 2000 г.
• Смерть модернизма (ок. 2020 г.).
  • Борьба против ре-дивинизации окончена.
  • Наивысшее зло больше не пугает.
  • Гнозис великих не действует.
  • Нигилизм малых гностиков разоблачен.
  • Малый порядок разоблачен как ни от чего не закрытый.
  • Власть разоблачена как безвластная.

Отношение наше к этой идеологии – такое же, как ко всем видам гнозиса: грамотное наблюдение со стороны, исследование с пользой для души. Да и цели наши здесь совершенно те же: не ввязываться в схватку великих и малых гностиков. Достоевский влил свой яд в православный модернизм, и нам остается ждать, когда и как смертельный яд подействует.

Прекрасная деятельность

Итак, нам нет удела в этом мире и нет места в этой борьбе одних гностиков с другими. Христиане не имеют ничего общего с гностиками ни вне, ни внутри Церкви. Мы вне гностической политики и основного течения истории.

И все-таки для нас остается возможность прекрасной деятельности, благородного действия. Эта деятельность созерцательная: прямое и простое суждение о том, что среди членов Церкви есть православные и модернисты. Деление на два града, на мир и Церковь, на христиан и на предателей Христианства оказывается весьма плодотворным, открывая путь к правильным мыслям и делам.

Сообщая православным две истины:

1. все плохо,
2. все непоправимо,

я пытаюсь побудить людей мыслить с единственным расчетом: понять Истину, и с единственной пользой: ради спасения души. Пытаюсь «втолкнуть» их в общий ум. Если у них есть ум, то он может быть только общим.

Итак, наша задача: отличить в Церкви православных от модернистов. Осталось выбрать те науки, понятия и методы, которые позволят нам это узнать самым лучшим и простым способом.

Это мы обсудим в более пространном виде в основной «Программе антимодернистов».

Роман Вершилло

Материал Программа антимодернистов. Выводы из исторического обзора впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Да, Христианству в современном мире нет места. Конечно, христиане такие же люди, как все, но находятся вне сравнения и сопоставления с кем бы то ни было.

Христианство стоит вне течения светской истории. Христиане не суетятся, и поэтому кажется, что они бездействуют. Это, конечно, обман зрения. Напротив, можно полагать, что нам доступна прекрасная деятельность, благородное действие (noble deed), о котором выше говорил Лео Штраусс.

Мы критикуем Новое время по принципиальным и многим основаниям, но в нашей критике происходит продуктивное движение, прибавление ума. В истории по очереди раскрываются знаки конца света, и прежде всего: Отступление человечества от Бога. Их значение нам непонятно, пока все не совершилось до конца. Эти знаки руководят к вере в Бога, покорности Промыслу. Замечать их и значит познать свое время.

Конечно, у нас нет власти что-либо изменить. Мы ни на что не влияем, мы не популярны и не действуем в публичной сфере. Но зато только мы не участвуем в реформе или консервации Церкви, в революции или контрреволюции. Для того-то и нужны вера и твердое знание, чтобы действием и бездействием не оказаться замешанным в поток Отступления, в грязный поток истории.

Антимодернизм не идеология, не утопия и не антиутопия, а действие с разумом. То, что разум соединен с действием, делает христианское действие незаметным для мира, который враждует против Истины и ставит своей целью искоренение разума.

Простые истины

Христианин занимается своим прямым делом, тем, что его непосредственно касается и чего он не может не делать. И обо всем этом он говорит грубо и просто.

Каково наше самое глубокое и таинственное знание? Оно же самое простое и явное. О нем мы говорим во всеуслышание:

• христиане отличаются от мира,
• в Церкви есть такие люди, которые отличаются от христиан.

Вот такое простое известие, политическое, юридическое в своем существе. Если хотите, то прав был протестантский антимодернист Джон Мейчен (John G. Machen), что в либеральном обществе христиане имеют право на свободу собраний. Следовательно, заключал он, модернисты, обманом захватывая Церковь, нарушают это право.¹

Итак, отложив сложные богословские, философские и литургические вопросы, мы предлагаем обратить внимание на другие проблемы. Например, на такие:

• Почему священник, отрицающий Приснодевство Богоматери, вместо наказания возглавил Отдел по делам молодежи Казанской епархии?
• Почему доцент ПСТГУ распространяет пародию на «Христос воскресе»?
• Почему преподаватель трех семинарий постоянно кощунствует?
• Почему в богословском журнале Православного Свято-Тихоновского университета о неверующих пишут другие неверующие?^{2 3}
• Где и зачем учат вводить новые литургические чины и обычаи?
• Может ли священник быть неверующим, как о. Павел Великанов? Может ли профессор богословия не веровать в Промысел Божий?

Почему бы всем нам, антимодернистам и модернистам, не обсудить эти вопросы?

Ведь они, во-первых, нас непосредственно касаются, тогда как к богословию, философии и богослужению модернисты ведь не имеют отношения, не правда ли?

Во-вторых, эти вопросы простые и разрешимые. Ответы на них могут быть только прямыми, и понятны они будут совершенно любому.

Наконец, искать ответ на них полезно непосредственным образом.

Почему истины простые?

Итак, программа антимодернистов сводится к простым выводам, понятиям и приемам. Для этого есть глубокие причины.

Чтобы говорить о богословии, философии, филологии, надо быть специалистом, и даже наилучшим специалистом: знать лучше всех. Однако существуют такие области, где это не нужно: это вопросы политики и религии в той мере, в какой Церковь и государство касаются общего блага, общего спасения.

Давайте скажем прямо: если сегодня завести речь о философии, культуре или богословии, слушатели не поймут даже предмета этой речи. Как видно по тем вопросам, которые я предлагаю для обсуждения, сейчас нужно было бы обучать православных не Катехизису, а тому, как отличить Православие – от кощунства на Православием. Но в том-то и дело, что обучить этому нельзя. Надо знать это до прихода в Православие, потому что это более просто, чем Символ веры.

Итак, мы говорим о модернистах и о том, чем они отличаются от православных. Они отличаются от христиан и, несмотря на это, находятся в Церкви. Критика модернистов, преследование их – вот наша деятельность, ασχολία, πράγμα.⁴

Преследуя модернистов, мы применяем обыденные определения: говорим о неверии, а не о ереси, называем модернистов безнравственными, кощунниками, глупцами, бесстыдными, неграмотными.

Наши суждения должны быть прямыми и грубыми. Мы должны судить так же, как всегда судили простые верующие. И ведь и это есть начало критики: антимодернисты – такие же верующие, как и все остальные, и они подчиняются тем же законам.

Мы не становимся вне Церкви, чтобы её судить. Мы не раскольники, и не независимые наблюдатели. Мы такие же члены Церкви, как и все остальные, такие же православные христиане и задаем вопросы обычные для христиан всех веков.

Нас разнит с простыми верующими только то, что вдобавок к простой и разумной реакции возмущения и удивления мы продолжаем задавать вопросы, вроде таких:

• Почему о модернизме надо говорить просто?
• Почему говорить грубо?
• Почему рассуждать надо политически, и что значит: политически?
• Что значит грубо?

Так мы приходим к простым ответам, надеюсь, общественно полезным.

Например, рассуждать политически надо, потому что модернизм касается не только нас, но и других людей. Возможно, тебя лично модернизм не касается. Ты считаешь себя свободным от мнений модернистов, хотя тебе не следует быть в этом так уж уверенным. Но даже если это верно, то другой, твой ближний – не свободен.

Вот это и значит рассуждать политически.

Еще я называю нашу деятельность, может быть, несколько неудачно, журналистикой.

И опять же я понимаю дело очень просто. Говорить надо некоторым новым образом о новом, то есть о том, что ты только что понял. За речью должно следовать прибавление ума, совместное прибавление ума у писателя и читателя.

Ты что-то понял? Объясни другим.

Вот настолько все просто и не заслуживает громкого имени «философии», «науки», «образования», «воспитания». Мы только смотрим на происходящее, видим и задаем вопросы о том, что нам понятно и непонятно.

Приемы

Что же мы можно считать прекрасной деятельностью антимодерниста? Когда мы пытаемся отвечать на простые, обращенные к нам вопросы, утверждаемся в простых и грубых истинах, стремимся прийти к скучным выводам.

Чтобы сделать это простое дело, нужны понятия, иерархия и деление понятий, методы, приемы. Нужно изучать авторитетных авторов и источники и знать, какие авторы авторитетны, а какие нет.

Короче говоря, чтобы было просто, нужно провести сложную работу. По-моему, это естественно, и только так и происходит.

Каждый из нас уже имеет какие-то понятия, владеет методами и т.п. Их нужно критически проверить, добавить к ним недостающие инструменты и материалы, чтобы быть во всеоружии. Тогда, называя идеолога глупцом, бесстыдным или неграмотным, мы будем знать, о чем говорим, сможем дать определение глупости, бесстыдства, неграмотности.

С помощью понятий и методов мы определим, на что нам надо смотреть. Мы проверим: видим ли мы вещи такими, каковы они есть? Правы ли мы во всем? Делаем ли все, что необходимо? Занимаемся ли мы исключительно тем, что нас касается, или смотрим по сторонам? Каковы мы на самом деле?

Так рассуждая, христиане получают в свое распоряжение уже не свои, а классические средства: философию, диалектику, историческое сознание, человеческую речь, – средства доступные всем, а не только христианам. Мы пользуемся той же водой и тем же хлебом, что и любые другие люди, и не испытываем от этого никакого неудобства.

Конечно, христиане все делают не так, как остальные. Но мы точно знаем, в чем состоит это отличие:

Добрые люди для того пользуются миром, чтобы наслаждаться Богом; злые же, напротив, для того пользуются Богом, чтобы наслаждаться миром.⁵[2, С. 78]

Но действительно ли мы пользуемся миром ради Бога, а не наоборот? Будь внимателен, не перепутай.

Примеры

Все наши приемы обычные.

Возьмем наш фундаментальный прием: делить членов Церкви на православных и модернистов. Простой прием, но он проливает свет на очень многое, и именно на то, что от света специально отгорожено.

Для начала этот прием отделяет тех, кто готов увидеть реально существующее разделение, от тех, кто заворожен мифом единства и не видит вещи такими, каковы они есть.

Или другой пример: тезис «Ничего нового» и заповедь: «Ничего не менять».

Ничего не менять очень просто, доступно здравому смыслу, и по преимуществу – здравому смыслу христианина.

Казалось бы, ну и не меняй, что за рецепт такой? Что за решение проблемы? А на самом деле это хорошее решение проблемы, потому что, чтобы не менять, надо сперва многое понять. Нужно выяснить, почему ничего не надо менять и можно ли ничего не менять, если все вокруг меняется. Полезны уже сами размышления над этим, даже если кое-что и кое-где приходится изменить.

Или другой рецепт: от нас требуется всего лишь скучное выполнение долга. И в то же время оно не скучное, а очень даже увлекательное, лично опасное, потому что тут мы идем против века железного. Как в стихах Пушкина: «Здесь счастья нет, но есть покой, воля», – скрыто могучее противодействие, вызов современности.

Желание

Здесь нужна очень важная оговорка: все перечисленное нужно делать по доброй воле, с интересом.

Мы тут ничего нового не придумаем: понятная речь понятна только понятливым. А на деле это значит, что надо читать, надо хотеть читать Писание и Святых отцов и надо уметь читать Писание и Святых отцов. Надо хотеть научиться читать. Уметь думать, хотеть думать, уметь судить, уметь спорить, уметь доказывать, – призывы к этому мы знаем и из Ветхого завета.

Но, с другой стороны: не хочешь, не читай, не хочешь, не знай. Не хочешь знать языки, древние и новые? Пожалуйста.

Этому тоже не следует сопротивляться. Мы ведь не сторонники просвещения и не ищем утешения и поддержки со стороны просвещенного человечества.

Есть и всегда будут люди, которые не хотят учиться. Осуждать их не стоит труда. Однако о них надо знать несколько вещей. Они никого ничему не могут научить, и это делает их бесполезными. Они не учатся, и поэтому не знают, но мнят, будто знают. А это уже является пороком невежества. Больной невежеством не сможет оказать сопротивление обманщикам, то есть бесполезен и для своей души.

Для незнания нельзя найти основания: ни в Писании, ни в Предании, ни в разуме. Если ты не хочешь познавать, если ты не хочешь знать, в каком мире и в какой момент истории ты живёшь, то ты недостижим. Может быть, ты именно этого и хотел: быть недостижимым для других людей. Тогда ты не похож на нас, потому что мы действуем открыто перед всеми.

А наши основания, почему мы исследуем православный модернизм, они исследованы. Мы знаем, что мы делаем. Незнающий не мог бы по совести сказать этого о себе.

Радость созерцания

Предпочтительна такая деятельность, успех которой состоит в самой этой деятельности, а не только в ее результатах. И такая деятельность существует: это умозрение. По выражению Аристотеля: «Начал понимать, и уже понял».⁶

Так как Истина открыта для всех, ты можешь понимать больше или меньше, но ты её понимаешь. Это уже успех. Ты можешь быть последним из смертных, но ты уже что-то понял.

Даже на примере гнозиса мы отмечали, что созерцание – самое сильное из доступного человеку. Порядок можно только созерцать и ему подчиняться. Любое другое отношение: слишком детальное исследование миропорядка в массовой науке или политическая «воля к порядку» – это уже гнозис.

В созерцании происходит прибавление ума, восхождение к личности, восхождение к общему, к порядку, к Истине. Вот и антимодернизм есть только способ исследования, способ вести мудрую жизнь в развращенном обществе.

Конечно, антимодернизм – это созерцание, умозрительная жизнь, но ее задача не в разъединении с действием, а в соединении, и соединении разумном.

Мы говорили, что гнозис побежден своими же собственными силами. То есть нас вся эта история человеческого Отступления от Бога как будто даже не касается. С ней никто и ничего не может сделать. Ничего невозможно ни улучшить, ни ухудшить.

Уже одно это должно было бы обращать к разуму, к мысли, но происходит обратное: люди отталкиваются от разума, укрываясь в иррациональном.

Мы не можем ничего изменить, так давайте будем хотя бы мыслить правильно. Давайте запретим себе действовать, не подумав.

Даже если гнозис Достоевского победил весь нынешний модернистский гнозис, все равно остаётся необходимость действовать разумно, ради пользы, ради цели. Мы не можем не реагировать на то, что происходит в мире и Церкви, даже если мы в этом совершенно не виноваты (именно это я имею в виду под словами «не касается»).

Уже можно не суетиться, опровергая и борясь с гнозисом. Конечно, если хочешь – опровергай. Не хочешь – не надо. Наша работа внутренняя.

Все плохо, но мы знаем, чем все кончится. Мы можем радоваться, испытывая полное спокойствие при виде катаклизмов:

Можно испытывать удовольствие на корабле во время бури, если твердо уверен, что корабль не потонет; гонения, обрушивающиеся на Церковь, такого же рода.⁷

Следующая глава: Выводы из исторического обзора

Роман Вершилло

Сноски

1. Machen J. G. Christianity and liberalism. New York: The Macmillan company, 1923. P. 168-169. ↩︎
2. Коначева С. А. О возможности «неторных троп» в теологии: к вопросу об отсутствии универсального теологического метода // Вестник ПСТГУ. Серия I. Богословие. Философия. Религиоведение – №122. 2025. 12. С. 28–40. ↩︎
3. Зайцев И. Н. Миф о едином богословском методе: обоснование методологического плюрализма в современной теологии // Вестник ПСТГУ. Серия I. Богословие. Философия. Религиоведение – №122. 2025. 15. С. 41–56. ↩︎
4. Plato’s Euthyphro, Apology of Socrates, and Crito / Ed., tr. J. Burnet. Oxford: The Clarendon press, 1924. P. 167-168. ↩︎
5. блж. Августин. О Граде Божием // Творения. Киев, 1907. Ч. 5. С. 78. ↩︎
6. «Если в движении заключена цель, то оно и есть действие. Так, например, человек видит – и тем самым увидел, размышляет – и тем самым размыслил, думает – и тем самым подумал (но нельзя сказать, что он учится – и тем самым научился или лечится – и тем самым вылечился); и он живет хорошо – и тем самым уже жил хорошо, он счастлив – и тем самым уже был счастлив… Одно и то же существо в то же время увидело и видит, а также думает и подумало» (Аристотель. Метафизика / Пер. А. В. Кубицкого, М.И. Иткина // Сочинения: В 4-х т. М.: Мысль, 1975. Т. 1. С. 242.). ↩︎
7. Паскаль Б. Мысли / Пер. Ю. А. Гинзбург. М.: Издательство имени Сабашниковых, 1995. С. 281. ↩︎

Материал Прекрасная деятельность впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Главный наш вывод на данный момент был тот, что великие гностики: Ницше, Маркс и т.д., – вовлечены в Отступление и, в конечном счете, виновны в том, что в XX веке возникают нигилистические режимы. Несмотря на все это, великие гностики являются наиболее могущественными противниками ре-дивинизации и нигилизма.

Мы продемонстрировали эти тезисы на примере православного модернизма. Теперь нам предстоит обозначить, какое место в этой истории занимает Христианство.

Христианство в истории

Наше наблюдение сводится к тому, что история отступившего человечества идет своим чередом. Град человеческий рождает свои ложные основания (а для этого нужны великие силы) и сам же их ниспровергает (в этом тоже есть некоторое величие). Христианство никак не касается этого исторического процесса. Христианство не включено в схему развития или упадка человечества. У него нет никакой роли в эпоху Отступления, и в этом нет никакого унижения, никакой ошибки, никакого рессентимента (Ressentiment). Причина лежит в самом основании вещей: Град Божий имеет свое отдельное начало и конец, то есть свою отдельную – священную – историю.

Христианство не имеет основания в человеческой истории: его основание потустороннее, трансцендентное. Христианство не определяется его местом в мире. Даже противоречие с Новым временем никак Христианство не определяет.Слова Спасителя о том, что спасающихся мало, возможно, относятся именно к этому. Не надо думать об этом.

Следовательно, христиане не обязаны вмешиваться в исторический процесс. Ведь Христианская Церковь не виновата в том, что происходит Отступление. Вопреки тому, что формулируют «Основы социальной концепции», у Церкви нет никакой роли в решении социальных проблем. Не она их создала, и она не может их решить. Собственно, их никто не может решить: ни великие гностики, ни нигилисты, так почему надо обращаться к Церкви за разрешением этих вопросов?

Новые люди отвергают истину. И что, в таком случае, может их исправить, если сильнее Истины ничего нет? Что может наставить людей, отвергающих пособие со стороны своего разума?

Вспомним еще раз, что модернисты не слушают даже Достоевского, которого на словах почитают. Марксисты не реагируют на разрушительный для них анализ Маркса. Правые модернисты не реагируют на мощные обличения Ницше. Какова тут может быть роль христианских обличений? После великих гностиков нам уже нечего обличать в современности.

И даже наше согласие с современными нам великими гностиками, мы никак и ни для чего не можем употребить. Высказываемые ими истины отравлены, не поучительны, не могут быть воспроизведены.

Это не наша борьба

Итак, христианам надо смириться с тем, что это не наша борьба, «Nicht mein Kampf». Но это не значит, что мы не должны видеть очевидного.

Да, человечество сбросило с себя иго Христово. Сделать с этим ничего нельзя, но это не значит, что над этим не надо думать. Преуспеяние Христовой Церкви измеряется не согласием или несогласием с историческим процессом, а тем насколько праведен ее суд над миром.

Христианин понимает свое время, ознакомился с его духом. Ознакомившись, он отверг этот дух, не согласен с ним ни в чем, и всем этим христианин отличается от модерниста.

Между душой христианина и душой модерниста проходит непреодолимая граница, и ее охраняет благодать Христова. Мы исследуем глубину пропасти между православными и модернистами, и эта пропасть бездонна.

Основные направления антимодернистской критики

В рамках нашего проекта «Антимодернизм.Ру / Два града» мы занялись исследованием политического гнозиса, чтобы относиться сознательно к тем дарам и тем открытиям, которые нам предлагает современная цивилизация.

Исследование показывает, что у Христианства с Новым временем многосторонние (то есть всесторонние) противоречия, затрагивающие многие (то есть все) стороны человека. Православный – это тот, кто прав во всем, так как Премудрость Божия, Истина, область порядка многообразна. Поэтому нас не устраивает критика какой-либо одной из сторон Нового времени.

Антимодернизм, как Христианство эпохи Отступления, отличают:

• открытость,
• разум Истины, учение о сущности и благодати,
• понятие о власти, политическая, гражданская мысль,
• понятность, искусство чтения, расколдовывание языка.

Обозначим основные пункты расхождения между антимодернизмом и модернизмом.

Абсурд

1. Модернизм исходит из представления о том, что мир Божий абсурдно устроен. Причину этой иррациональности модернисты находят в Самом Боге.
2. Антимодернизм тесно связан с философией порядка и исповедует богословское учение о благодати, которая, по св. Григорию Паламе, является познаваемой. Мир человеческий абсурдно устроен (рас-строен) самим человеком, и это неустройство имеет конкретную политическую, историческую и духовную форму. Сюда относится и патологическое сознание модерниста (беспорядок в душе), и беспорядок, создаваемый им в обществе и в Церкви (беспорядок в обществе).

Бунт

1. Из модернистского представления об абсурдности тварного мира и о беспорядке в области сверхъестественного вытекает бунт. Человек берет на себя ответственность за свою свободу, свободно изменяет свою природу, исправляет недостатки бытия.
2. Антимодернизм отказывается изменять и старое, и новое. И даже этот отказ является для нас проявлением не своеволия, а разума.

Вражда против Самой Истины

1. В модернистском гнозисе человеческие мнения заменяют собой Истину.
2. Истина не нуждается в нашей защите, а мы нуждаемся в ее защите.

Закрытость

1. Неверующие создают из Церкви общество, закрытое от Бога. Такова их особая политическая организация. Чтобы никто не видел, что они самоорганизовались, модернисты, как могут, препятствуют разумению Истины.
2. Христианин – член Церкви, то есть сверхъестественного порядка благодати, и тот же христианин живет в открытом мире, где главенствует порядок, установленный Богом. Поэтому христианин видит в мире, обществе и Церкви то, что модернисты запрещают ему видеть.

Борьба за полное уничтожение разума

1. Мнения заменяют собой не только Истину, но и знание, как путь к Истине. Лучшим средством для согласия с абсурдом, с естественным и сверхъестественным беспорядком является полное уничтожение разума в человеке. Отсюда произошли: иррационализм, антиюридизм, адогматизм, многочисленные приемы остановки мысли, запрет на определения и доказательства, патологическая речь и гностическое искусство чтения.
2. Антимодернист не отделяется от общего ума. Он видит абсурд только в мыслях, словах и делах модернистов и им подобных гностиков.

Нигилизм или, иначе, малый порядок

1. Увидев устроенный им же самим беспорядок в душе и обществе, новый человек своими силами пытается навести хоть какой-нибудь порядок. Результатом такой позиции является нигилизм, когда на месте порядка создается малый порядок. В малом порядке невозможно согласие людей между собой, так как уничтожение разума исключает установление единомыслия. По этой причине сохранение видимости единства для архитекторов малого порядка становится вопросом жизни и смерти.
2. В глазах модернистов антимодернизм выглядит как крайний нигилизм, бунт и раскол, потому что разоблачает видимость ложного порядка. Чтобы убедить подчиниться малому порядку, христиан пытаются запугать. Однако страх смерти не действует на христиан определяющим образом. Не получается всех закрыть в закрытом обществе, и это необратимо повреждает его единство.

Безвластие или, иначе, символическая власть

1. Отказ от Истины и от разумения истины делает людей безумными, неуправляемыми дикарями. Это та реальность, с которой создатели малого порядка готовы бороться с помощью светской магии, то есть идеологии. Православных христиан тоже пытаются околдовать светской, естественной магией единства, которая так сильно действует, например, в современном российском обществе. Это единство ради единства, единство как таковое, а не единство в том или в этом. Ведь люди имеют разные мнения, разные веры, разные культуры, и руководителям человечества приходится иметь с этим дело. Привести это к видимости порядка можно только новой, странной, символической властью, свободой и властью мнений.
2. Мы оцениваем современное состояние мира как беспорядочное. Символической власти мы отказываемся подчиняться, так как это не власть, а род безвластия. Против власти символов единства, например, против «ценностей», мы протестуем в свою меру, незаметную на фоне могучего протеста великих гностиков. Протест, нравственное возмущение – не самое главное для нас. В ответ на миф единства мы отличаем в Церкви христиан от модернистов, а в обществе – граждан от неграждан, а хороших граждан – от плохих. В нигилистическом малом порядке – это мысленное преступление против единства Церкви и государства. Антимодернист не поддается колдовству символических богов века сего, и поэтому объявлен неверующим и бунтовщиком.

Власть тайны (понимание непонятного) и неграмотность

1. В Церковь свободно входят неверующие, потому что с некоторого времени невозможно выяснить, кто верующий, а кто нет. Действует заявительный принцип: человек православный, потому что он говорит, что он православный. Понимать понятное (например, то, что модернисты – не православные) запрещено. Вместо этого предлагается иррационально понимать непонятное. Неграмотность становится нормой, умением, наукой, способом отучить учиться.
2. Мы упорно понимаем только понятное и отказываемся понимать непонятное. Мы отказываемся быть неграмотными, хотя грамотность в прямом смысле и не является общеобязательной.

Итак, по каждому пункту у нас с модернистами есть прямое, грубое и политически понятное расхождение.

Антимодернизм – самостоятельная позиция

И все-таки антимодернизм есть не только отрицание, спор, контроверза с модернизмом, но прежде всего самостоятельная позиция. Мы разделяемся с идеологами и модернистами по вопросу об истине, а не по несходству во мнениях. Так как Истина существует, то антимодернизм все равно бы существовал, не будь никакого православного модернизма.

Если взглянуть шире, то окажется, что перечисленные пункты расхождения не определяют место Христианства в мире. Они даже не объясняют, почему Христианство не от мира. Основания этого бесконечно более глубокие.

Христианство не просто не согласно с современностью по тем или иным пунктам: «Вы так, а мы вот так». Оно существует вообще вне связи с Новым временем.

Как такое возможно, можно попробовать понять через так называемые странные сочетания.

Коллективизм или индивидуализм

Возьмем простой пример. Христиане – не «коллективисты», но они и не «индивидуалисты». Их нельзя назвать сторонниками «массы» или, напротив, «элиты».

Этими словами нас невозможно описать и прежде всего потому, что эти слова из патологической речи. Ими нельзя пользоваться вообще. Христианство можно описать только с помощью разумных понятий, соответствующих предмету, и разумным языком.

Как только мы скажем, что Христианство – религия массы или религия избранных, мы становимся идеологами. Мы в той же мере не коллективисты, в какой мы не поклонники элиты. И мы не элитисты, но не потому, что придерживаемся противоположной идеологии.

Мы одинаково далеки от любых соперничающих фракций и говорим о них только для того, чтобы исследовать пропасть между нами и миром.

Ничего не менять

Антимодернисты предлагают не менять ни старого, ни нового. И это самая радикальная позиция из возможных, потому что она ни старая, ни новая, ни конформистская, ни революционная. Мы не нигилисты, потому что не говорим миру: «Будь таким, как я хочу». Мы оцениваем Церковную и общественную ситуацию как такую, которую невозможно ни улучшить, ни ухудшить.

Следовательно, мы невидимы для современного человека, ведь все не современное и не древнее для него не существует. Для него мир есть механизм, который можно испортить или исправить, но нельзя оставить как есть. Он не способен увидеть мир вне представления о прогрессе или упадке.

Единство

Мифу «единства» во всех его видах Христианство противопоставляет интеллектуально постижимое разделение человечества на два града: град Божий и град человеческий.

Разделяясь с миром, христиане едины с человечеством в единственно возможном смысле. Единство людей, их наиболее полное общение состоит в единомыслии. Согласиться с доказательством (не обязательно в форме правильного силлогизма, но и в ней тоже) – это уже полное единство, достаточное свидетельство того, что мы единомышленники.

Государство

Христиане – образцовые граждане, но очень плохие граждане развращенного общества. Как их, в таком случае, оценить со стороны? Если их преследуют как бунтовщиков, то поступают несправедливо. Но и конформизм их особого рода. Им невозможно поставить в вину соучастие в преступлениях.

Церковь

Мы утверждаем, что у православных нет единства ни с экуменистами вне Церкви, ни с модернистами внутри Нее. И делаем мы это именно потому, что исповедуем догмат единства Церкви по Символу веры.

Речь

Мы говорим только как христиане и только для христиан, но то, что мы говорим, важно для всех. Наша речь обращена ко всем, но понятна лишь понятливым, как оно только и может быть. Мы готовы к разумному диалогу, но знаем, что в современном обществе он невозможен. Он невозможен даже для гностиков, и они вынуждены довольствоваться диалогом гностическим.

Частные граждане

Одним самых странных сочетаний является то, что христианин всегда находится на своем месте, но в современном в мире ему нет места. Христианин всегда на своем месте, потому что придерживается истины, которой никто, кроме христиан, не может придерживаться.

В развращенном обществе христиане могут быть только частными лицами. В таком обществе только одни христиане могут быть частными лицами. Мы не участвуем в гностической политике, и поэтому не существуем для участвующих в ней. По этой причине христиане незаметны в обществе и в Церкви, хотя ни от кого не скрываются и выступают всегда открыто.

Мы не боремся за власть в развращенном обществе. Ведь, что мешает антимодернисту стать влиятельным? Главным образом, брезгливость: нельзя вместо со всеми участвовать в гонке за успехом.

Мы образованные и простые

Руководствуясь разумом Истины, антимодернисты говорят только о том, что их непосредственно касается. Они задают такие вопросы, на которые может ответить любой человек, и сами дают только простые ответы.

Мы говорим не что-либо новое, а самые обычные, прописные истины, но это вызывает прибавление ума, незаметно для окружающего мира ведет к большей ясности.

Следующая глава: Прекрасная деятельность

Роман Вершилло

Материал Антимодернизм в истории Нового времени впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Новые боги не появляются, потому что даже в постхристианском обществе слишком сильно знание о том, что человек – не Бог. Богоборец, отрекшийся от Христа, извещен о том, Кто есть Бог, и он столь же твердо знает, что сам он – не Бог.¹

Поэтому религиозным центром ре-дивинизации становится не атеизм, а богохульство, то есть акт демонической «веры» (воли), не объяснимый ни психологически, ни из религии. Следуя этой своей воле, некоторые из неверующих идут в Церковь и становятся Ее внутренними врагами. Вся история православного модернизма определяется тем фактом, что есть такие «дети века, дети неверия и сомнения», которые почему-то не могут не осквернять Церковь своим присутствием, своей неверностью Истине.

Низость

Осквернение, недочеловеческая низость являются неотъемлемой частью модернизма. В самом деле: для чего неверующему выдавать себя за православного? Зачем оканчивать семинарию, принимать сан и позорить Церковь своими высказываниями и поведением? Так может поступить только последний человек, этот червяк под ногами сверхчеловека Достоевского. В этой оценке модернистов христиане согласны с великими гностиками, и с самим Достоевским прежде всего. Завоевывая власть в Церкви, последователи Достоевского становится «инквизиторами», пусть и не такими уж великими. Какая в этом скрыта ирония!

Церковная реформа, проводимая последними людьми, не отмечена никаким величием. Даже А. В. Карташев, и сам известный нигилист и наследник Чернышевского и Добролюбова, писал:

Настоящих мистиков Церкви мало интересует то, что называется церковной реформой. Такие носители церковной мистики, как Феофан, епископ Полтавский, или ее теоретики, как профессор-священник П. А. Флоренский, этими вопросами не интересуются. Им важны глубины догмы и культа, до которых не дохватывают мелкие мерки церковного неустройства или благоустройства. В самом деле, ведь ничего религиозного нет в том, чтобы организовать приход на началах юридического лица, в том, чтобы реформировать консисторию и бракоразводный процесс, чтобы реорганизовать Синод, урегулировать положение обер-прокурора, учредить патриаршество, снять государственный запрет с функции соборности. Это вещи, о которых говорят в Государственной Думе политики, иногда вовсе безрелигиозные… Реформа Церкви дело не религиозное.²

Модернизм как политическое событие

Православный модернизм, то есть нигилизм, – это явление социально эффективное. Говоря в терминах нашего исторического введения, малый порядок модернизма удалось построить на закрытости души от Бога. Православный человек говорит о «традиционных ценностях», но не о добродетелях и пороках? Значит, он неверующий и аморальный человек, который на своем неверии хочет основать Церковь, а на своем аморализме – новую семью и государство нового типа.

Модернисты захватывают Церковь и делают ее обществом, закрытым от Бога. А если русский православный модернизм кажется вам тюрьмой, добро пожаловать в экуменизм – тюрьму уже глобального масштаба. Наскучив универсализмом, можно снова найти убежище в отечественной модернистской традиции Булгакова, Флоренского, Бердяева, Франка.

Модернизм и общество едины

Как и ре-дивинизация (вторичное околдовывание) в целом, православный модернизм – это политическое явление, часть истории России. В XX веке Церковь становится частью общества, как нас на разные лады уверяют модернисты. Из этого следует, что Церковь и есть русский народ в его современном политическом и духовном состоянии. Церковь свободна и ничем от общества не отделена, несмотря на то, что теперь это общество закрытое от Бога.

Христиане становятся такими же, как окружающие их неверующие, а неверующие – такими же, как христиане. В чем-то лучше одни, а в чем-то – другие, но все страдают теми же духовными болезнями и культивируют одни те же добродетели, полезные для выживания в развращенном обществе. Члены Церкви мыслят о Боге по-мирски: богословский модернизм, об обществе – идеологически: обновленчество, сергианство.

В Церковь еще до революции 1917 года начинают приходить новые люди, не пережившие обращения ко Христу. Можно говорить о притоке в Церковь черни, называемой в России термином «интеллигенция». Первые ласточки: Соловьев, Флоренский, Эрн, Ельчанинов, Свенцицкий, Дурылин, Введенский. Последние: Давыдов, Шишков, Цырельчук (намеренно не расшифровываю, кто это такие, чтобы читатель ощутил дистанцию, которую за столетие прошел модернизм).

Победа модернизма над миром

Сошедшие с ума под действием гнозиса Достоевского, уже самые ранние модернисты поставили перед собой задачу: не враждовать с миром, соединиться с ним, и объявить все это «победой Христианства». Тем самым они показывают, что являются врагами Истины, и для них безразлично: победа Истины или победа над Истиной. Получается прямо по Гегелю: обмирщение Христианства равно освящению мира.

Модернистская деятельность по обмирщению Церкви иррациональна. Свои нигилистические, абсурдные планы они формулируют по-разному, но одинаково мечтательно и одинаково тоталитарно.

Одни, как Василий Розанов, предлагают привести мир в Церковь:

Отдайте храм миру, как Бог дал скинию в руки Израиля: и вы получите церковный народ – не мечтательно-религиозный, который теперь бежит чуть ли не в буддизм и язычество, а практично-религиозный.³

Другие предлагают более скромный план: Церковь должна освятить собой мир внешний. Модернист воображает, что он играет важную роль в мироздании. Модернист располагается в мире, отступившем от Бога, и его «освящает», священнодействуя в центре мира, враждебного Христу и Его Церкви.

Такую победу над миром можно одержать в одном своем сознании, ничего не делая в мире внешнем. Но это план и более трезвый, потому что стало ясно, что мир ни на каких условиях не собирается входить в Церковь.

Все эти проекты скромные на фоне великих преобразований, посильные для исполнения, и все они ведут не к изменению мира, а к порче Церкви.

Об абсурда к бунту, от бунта – к нигилизму

Православный модернизм повторяет схему, предложенную Камю, о которой мы говорили выше.

Модернизм видит абсурдность мира, возникшего в Новое время, и реагирует на это через бунт. Бунт закономерно приводит модернистов к нигилизму, как праву на насилие: «Пусть мир будет таким, как я хочу». Мы прекрасно знаем, что модернисты не сомневаются в своем праве менять Церковь, «спасать» ее, возвращать ее в прошлое или направлять в будущее.

К концу XX века чернь начинает диктовать свои законы Церкви. Нигилисты устанавливают в ней режим, построенный на отрицании Истины и разума Истины. Сегодня можно говорить о победе модернизма над Церковью и, в этом смысле, о победе модернизма над миром.

Нигилизм здесь ясно выражается в прагматических операциях с абсурдом. Как неверующему наилучшим образом устроиться в Церкви? Как ему не быть разоблаченным? Как ему привлечь к себе таких же неверующих, как он сам? Как не подвергнуться «профессиональному выгоранию», все время изображая из себя верующего?

Проблемы ведь огромные: неверующему в Церкви приходится все время управлять своим сознанием, обманывать себя и других, лицемерить, прибегать к ментальной резервации, двуязычию, тайной компенсации, направлению намерения и другим иезуитским приемам. Он все время вынужден изобретать все новые софизмы, чтобы доказать, что неверие – это и есть самое истинное Православие, а кощунство – благочестие и т.п.

Уникальность православного модернизма

Мы описали модернизм, как полностью погруженный в эпоху Отступления: здесь и ре-дивинизация, и закрытость малого порядка и самой души, и абсурдизм с нигилизмом. Здесь все та же война против Истины и за полное уничтожение разума.

Есть ли в модернизме хоть что-нибудь своеобразное, кроме фигуры отдельного основателя: Достоевского? Модернизм едва различим на фоне великого движения человечества к концу света. Поэтому христиане до определенного момента могли спокойно наблюдать за Отступлением, в сердцевине которого – война титанов гностицизма с их безобразными порождениями.

Почему это вдруг стало касаться христиан, становится их делом? Уникальность ситуации с модернистами в том, что мы не можем смотреть на модернистов со стороны, потому что они члены Церкви. Из этого рождается православный антимодернизм.

Следующая глава: Антимодернизм в истории Нового времени

Роман Вершилло

Ссылка

1. Voegelin E. To Alfred Schutz January 10, 1953 // Selected Correspondence – 1950-1984. Columbia, Missouri: University of Missouri Press, 2007. V. 30. P. 135. ↩︎
2. Карташев А. В. Реформа, реформация и исполнение Церкви. СПб.: Корабль, 1916. С. 7-8. ↩︎
3. Записки петербургских Религиозно-философских собраний 1901-1903 гг. / Cост. С. М. Половинкин. М.: Республика, 2005. С. 41. ↩︎

Материал Модернизм – богохульство, а не атеизм впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

«Символ веры» Достоевского

Основателем православного модернизма был Ф. М. Достоевский, переживший момент гностического озарения в ссылке. В письме 1854 года к Н. Д. Фонвизиной этот момент отразился следующим образом:

Я – дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить,¹ которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной.²[13, С. 176]

В этом символе веры мы видим две стороны, характерные для других великих гностиков: нигилизм и преодоление нигилизма.

Нигилизм здесь – отрицание мира, созданного и управляемого Богом. Для гностика неверие и сомнение – всего лишь естественная реакция на то, что мир устроен именно так, как он устроен Богом. Колебания в вере до самой гробовой доски не только не плохи. Именно они и отличают истинного «христианина». И, как мы знаем из писем Достоевского, они действительно его сопровождали до конца дней.³

Тут главное не сами эти колебания, хотя они и дают обильную пищу для извращенного психологизма в сочинениях и в жизни Достоевского. Главное – их положительная оценка, потому что, по Достоевскому, нигилисты не виноваты в нигилизме, а неверующие (то есть сам Достоевский) – в своем неверии. В нигилизме, согласно Достоевскому, виноваты Христианская Церковь и христианское государство,⁴ а в конечном счете – Сам Благой Творец.

Положительная, уже не нигилистическая, программа Достоевского состоит в принятии Божьего мира как беспорядка, где над всем или, вернее сказать, подо всем звучит мощное «если» (см. Лк. 23:35, 37, 39). Такой «символ веры» невозможно помыслить: он совершенно не вмещается ни в какое сознание. Символ веры Достоевского можно только исповедать, разрушив тем самым свое сознание, и извлечь из этого взрыва гностическую энергию (смысл жизни).

Почему Достоевский описывает Церковное Христианство в лице Великого инквизитора? Его идея та, что настоящее Христианство невыносимо для обычного человека типа Лужина, Лебезятникова, старца Ферапонта. Обычный человек или верует, или не верует. Если он верует, то верует догматически. Если – хороший человек, то соблюдает заповеди. Обычному человеку, то есть собственно христианину, эти две вещи: вера и нравственность, мешают принять «Христианство по Достоевскому».

Символ веры Достоевского взрывает сознание, лишает человека разума, и поэтому подходит только для «идиотов», «униженных и оскорбленных» вроде Настасьи Филипповны, всей семьи Мармеладовых. Таких, неверующих и безнравственных, гораздо больше, чем верующих и нравственных людей. Они и составляют мистический «русский народ». Мифология Достоевского допускает особое существование «великих отверженных», типа Свидригайлова.

Мы лишь намекнули на основную мысль Достоевского, которая лежит под его символом веры. Наши читатели могут, если захотят поразмыслить над тем, что, согласно Достоевскому, человек свободен верить и не верить, совершать грех или добродетельные поступки. Он совершенно ничем не детерминирован, ни к чему не принужден. Тут нетрудно обнаружить аналогию с тем, что политические мыслители предполагали создать государство из людей, не руководствующихся разумом.

Как раз нормальные люди считают, что это совсем не так, и поэтому для них «христианство Достоевского» заказано. Они не имеют дерзновения спасаться равным образом через грех и добродетель, через веру и неверие. Да и государства, составленного из безумцев и безумцами руководимого, они представить себе не могут.

Гнозис Достоевского социально не эффективен

Отметим, что гнозис Достоевского не становится социально эффективным. Он взорвет любой малый порядок. В таком собрании невозможно было бы согреться, а малым гностикам «необходимо тепло».⁵ Антиполитический, антигосударственный мотив Достоевского получил мощную поддержку со стороны еще одного великого гностика: Льва Толстого, чей гнозис до сих пор сохраняет свое влияние в православном модернизме.

Достоевский созерцал Церковь, состоящую из спасающихся верой и неверием, нравственностью и безнравственностью. Достоевский не предполагал, что созданием такой Церкви в XX веке займутся социальные инженеры. Его удовлетворяло могущественное созерцание, а грязная работа по сколачиванию такой общины была для него низка.

Если ты, я и все мы умрём, то, конечно, нет никакого смысла заниматься такой несущественной вещью, как богослужебная или административная реформа. Человек, который когда-либо задумывался о смерти, не будет это делать, а Достоевский, конечно, задумывался и делал это серьезно, как мы знаем на примере Кириллова из «Бесов».

Модернисты и Достоевский

По ходу истории «идиотов» и «оскорбленных» становится все больше. Ко времени Февральской революции они начинают задавать тон в Церкви и в обществе, особенно в лице ближайших учеников Достоевского: митр. Антония (Храповицкого) и митр. Сергия (Страгородского). Так личный и созерцательный гнозис великого Достоевского становится политическим фактором и руководством для реформы Христианства, а заодно и общества.

В практическом смысле гностическое озарение Достоевского привело его к тому, что, не отрекаясь от нигилизма, нечаевщины, он пришел в Православную Церковь как ее незваный апологет и никем не призванный апостол. Эту модель поведения его последователи повторяют уже 170 лет.

Чехов по-своему проницательно оценил ситуацию начала XX века. Он писал С.П. Дягилеву:

Вы пишете, что мы говорили о серьезном религиозном движении в России. Мы говорили про движение не в России, а в интеллигенции. Про Россию я ничего не скажу, интеллигенция же пока только играет в религию и главным образом от нечего делать. Про образованную часть нашего общества можно сказать, что она ушла от религии и уходит от нее все дальше и дальше, что бы там ни говорили и какие бы философско-религиозные общества ни собирались. Хорошо это, или дурно, решить не берусь, скажу только, что религиозное движение, о котором Вы пишете, – само по себе, а вся современная культура – сама по себе, и ставить вторую в причинную зависимость от первой нельзя… Теперешняя культура – это начало работы, а религиозное движение, о котором мы говорили, есть пережиток, уже почти конец того, что отжило или отживает.⁶

Обратите внимание на точный анализ. Атеист Чехов еще отличает верующих от неверующих и не верит, что интеллигент может стать верующим в прямом смысле слова.

Не предвидел Чехов только одного: дальнейшего развращения русского общества и упадка умственных способностей. Все это и привело неверующих в Церковь: отсутствие ума и совести хотя бы на уровне народников конца XIX века. Только безумные могут принять «символ веры» Достоевского.

Образованная часть общества не становится верующей: ни розановы и булгаковы, ни эмигрантские шмеманы и мейендорфы, ни ре-эмигранты Шпиллер и Старк, ни советские интеллигенты кураевского разбора. Интеллигенция не становится верующей, но это не мешает ей приходить в Церковь, потому что Церковь постепенно утрачивает власть изгонять неверующих.

Модернисты не поняли Достоевского

Модернисты лишь смутно представляют себе, что произошло в центре взрыва. Им достаточно света и шума, который он произвел. Они до сих пор повторяют тезис о полной свободе человека, но никто из них не понимает, что это на самом деле значит: иметь полную свободу творить добро и зло.

За полтораста лет модернисты придумали и сделали довольно много вредного, но первоначальное озарение Достоевского остается бесконечно более радикальным и, к счастью, не было ими понято и не было продолжено.

Однажды уже было показано, что православные модернисты не поняли Ницше.⁷ То же самое можно сказать и про Достоевского. Да, модернисты поучились у Достоевского, но патологическим образом. Они развили до логического предела некоторые (не все) абсурдные, аморальные и разрушительные для государства и Церкви выводы писателя. Но саму суть его открытия они не поняли. Это видно уже из того, что они пытаются логически следовать за Достоевским, тогда как за ним можно следовать только алогически.

Они пытаются примирить неверие Достоевского и социальную инженерию, то есть нигилизм. Это, с одной стороны, логично, но извращает саму суть открытия Достоевского: на Христианстве в этом мире и в душе невозможно ничего основать. В том числе на гнозисе Достоевского нельзя построить никакую организованную религию, даже секту, даже лжецерковь.

Становясь последователями Достоевского, модернисты показывают, насколько плохо они его понимают. С Достоевским надо бороться, потому что это единственный способ ему следовать. Ведь одной мысли Достоевского, одной фигуры подпольного человека достаточно, чтобы стереть с лица земли весь православный модернизм. Модернист не решается увидеть это.

Следующая глава: Модернизм – богохульство, а не атеизм

Роман Вершилло

Ссылки

1. Ср.:
   – Я хотел лишь узнать: веруете вы сами в Бога или нет?
   – Я верую в Россию, я верую в ее православие… Я верую в тело Христово… Я верую, что новое пришествие совершится в России… Я верую… – залепетал в исступлении Шатов.
   – А в Бога? В Бога?
   – Я… я буду веровать в Бога. (Достоевский Ф. М. Бесы // Полное собрание сочинений в 30-ти т. Л.: Наука, 1974. Т. 10. С. 200-201). ↩︎
2. Достоевский Ф. М. Письмо к Фонвизиной Н.Д. начало 1854 г. // Полное собрание сочинений в 30-ти т. Л.: Наука, 1985. Т. 28. Кн. 1. С. 176. ↩︎
3. Достоевский Ф. М. Письмо к Е. Ф. Юнге. 11 апреля 1880 г. // Полное собрание сочинений в 30-ти т. Л.: Наука, 1988. Т. 30. Кн. 1. С. 149. ↩︎
4. См. «Легенду о Великом инквизиторе», где инквизитор – Православная Церковь (чудо) и православный царь (авторитет) в одном лице. ↩︎
5. Ницше Ф. Так говорил Заратустра. // Сочинения / К. А. Свасьян. М.: Мысль, 1990. Т. 2. С. 11. ↩︎
6. Чехов А. П. С. П. Дягилеву: 30.12.1902. Ялта. // Взыскующие града. Антология / В. И. Кейдан. М.: Модест Колеров, 2019. С. 232-233. ↩︎
7. Grillaert N. What the God-seekers found in Nietzsche: The reception of Neitzche’s Übermensch by the philosophers of the Russian religious renaissance. Amsterdam, New York, NY: Rodopi, 2008. 282 p. ↩︎

Материал Православный модернизм – нигилизм впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Каждый из великих гностиков выступил против ре-дивинизации и малого порядка по своему частному откровению, несомненно, демоническому. Их невеликие последователи этому озарению в его существе уже не причастны. Они воспринимают часть гностического огня, который несут дальше и дальше, со все более угасающим пылом.

По-своему логично, что патологические идеи Достоевского или Ницше передаются их последователям тоже патологическим путем, а не в своем существе. Можно даже сказать, что сама патологическая форма передачи и есть гнозис как таковой, а не те или иные идеи, которые у каждого великого гностика – свои.

Гностики и малый порядок

В отличие от великих гностиков их малые последователи живут не в большом мире, а в малом порядке, ими же и создаваемом. Их устраивает жизнь в тюрьме, если они сами ее построили и работают там в качестве тюремщиков. Если же они критикуют тот или иной малый порядок, то делают это с намерением его улучшить или же во имя какого-либо другого малого порядка.

Поэтому малые гностики не уходят в частную жизнь: для них она невозможна. В своем опьянении они думают захватить власть в обществе, а для этого не нужны гностические озарения. Место откровений занимает 1) пустая, то есть нигилистическая, символика и 2) символическая, то есть магическая, власть над умами и телами.

Итак, коллизия в том, что последователи не просто не понимают Маркса и Ницше. Они понимают их ровно наоборот в центральном пункте, и несмотря на это с воспринятым у них же пылом открытия начинают действовать во имя околдовывания, ради создания закрытых обществ. Это становится возможным, потому что малые гностики закрывают свое сознание не только от Божьего мира, но даже от гностической мистики своих наставников: тех же Достоевского, Ницше или Маркса.

Беспочвенность малых гностиков такова, что за душой у них нет ничего: ни Евангелия, ни «Капитала». Почему нигилисты этого не видят? Потому что спят без просыпу, и энергично действуют, не пробуждаясь.

Малые гностики – карикатура на великих

Великие гностики прекрасно понимают ту коллизию, когда рядом со сверхчеловеком возникает карикатура на него: последний человек (см. предисловие к «Так говорил Заратустра»¹), а рядом с Иваном Карамазовым – исполнитель мечтаний Смердяков.

Отсюда следует тот любопытный вывод, что вся тяжесть критики великих гностиков падает вовсе не на христиан, а на их последователей.

Скажем для примера, что светская мистика Ницше полностью уничтожает и национал-социализм, и правый модернизм Эволы и Генона, и экзистенциализм Хайдеггера. И совершает это именно Ницше, и с совершеннейшим успехом, потому что они произошли от него. Также и анализ состояния современного человека, проведенный Марксом, полностью уничтожает его незаконнорожденных детей: марксизм-ленинизм, «социальное христианство» и т.п.

Всего этого никто из малых гностиков не понимает. Ницшеанцы даже представить себе не могут, что могущественное презрение Ницше более всего направлено на них, а не, скажем, на Паскаля.

Абсурд и бунт

По изложению Альбера Камю, исходная точка у великих и малых гностиков одна и та же: Божий мир не имеет смысла, он абсурден.

Далее, как мы понимаем, пути гностиков расходятся. Великие избирают созерцание, и в их созерцании скрыт демонический бунт против Бога. Великие гностики не ставят себе задачу свергнуть власть конкретной Церкви или государства. Такие цели считают недостойными для себя. Великие гностики ставят задачу свергнуть власть Самой Истины, а не частных истин. Но эта цель недостижима, и если к ней приблизиться, расплатишься рассудком как Ницше.

Малые гностики враждуют, например, против Поместной Церкви, того или иного государства. Их цели практические, достижимые, и они были достигнуты. Хотя в собственном смысле происходит не захват власти, а установление безвластия, но при слепоте, отличающей малых гностиков, сойдет и это.

Малые гностики выбирают бунт в самом конкретном смысле насилия над своим сознанием и совестью. Поэтому великие гностики ломаются, как Ницше. Нигилисты – подскакивают, но не ломаются: их сознание и совесть пластичны.

Нигилизм

Согласно Камю, нигилизм возникает тогда, когда идеологи (малые гностики в нашей классификации) присваивают себе право на насилие не в своем сознании только, а в реальном мире. Для него Освенцим и ГУЛАГ – примеры такого нигилистического бунта. Камю пишет:

Переход к праву заявлен в бунте. А тем самым и переход от формулы «нужно было бы, чтобы это существовало» к формуле «я хочу, чтобы было так».²

Или иначе: «Пусть будет мир таким, как я хочу!» (Новалис). В этом праве на насилие – весь нигилизм, какие бы жизнеутверждающие нотки в нем ни звучали.

Теперь мы начинаем яснее понимать, почему великие гностики упорно отказываются считаться нигилистами: и Ницше, и Маркс, и Достоевский, и Камю. Тот же Ницше, которого иногда считают проповедником нигилизма, не желает иметь ничего общего с этой философией мерзкого последнего человека.

Ницше наблюдает в обществе 2-й пол. XIX века следующую картину: новые ценности больше не возникают, а старые уже не авторитетны. Человек уже не верит ни в прогресс, ни во всемогущество разума, ни в демократию, но как раз это всё мелочи. Бунт против Бога привел к культу смерти, культу ничто. Вот главное событие нашего времени, которое означает, что в мире не осталось ничего достойного, чего бы стоило желать, то есть высшего Блага, на которое можно было бы ориентироваться. Нигилист, в таком случае, это тот, кто говорит: так давайте будем желать этого Ничто, то есть чего угодно. Девиз нигилизма, согласно Ницше: «Нет истины, все позволено».³

Соглашаясь с тем, что Истины нет, Ницше все-таки полагает, что он победил нигилизм одним своим речением: «Нет, сверхчеловеку не все позволено». Есть нечто такое, что для него слишком низко. Для нигилиста же, как мы понимаем, ничто не низко, он завоевал свое «право на бесчестье».⁴ «Сверхчеловек» для Ницше – это уже не бунт, а утверждение жизни. Мир гностика снова стал большим, а ценности подверглись переоценке и опять стали ориентиром.⁵

Напомним также, что Маркс, невольно создавший великую идеологию, сам употребляет слово «идеология» исключительно в негативном смысле. Он хотел не заменить одну идеологию другой, а увидеть и показать мир таким, каков он есть.

Зачем мы делим гностиков на больших и малых?

Мы увидели, что отличает великих гностиков от малых. На какие проблемы это проливает свет? Бегло перечислим их.

Две реальности: истинная и ложная

Мироотрицание объединяет всех гностиков: отрицание мира, созданного и управляемого Богом. Однако великие гностики отказываются выйти из мира в выдуманную ими самими реальность. Они считают низким совершить насилие над своим сознанием, и поэтому становятся великими разоблачителями всякого рода выдуманных реальностей. Там же, где они сталкиваются с реальностью подлинной, они терпят личную катастрофу.

Малые гностики, напротив, это первейшие и наиболее солидарные граждане реальности, ими же и выдуманной.

Действие и созерцание

Гностики любого рода в равной мере суть порождения ре-дивинизации, но одни протестуют против нее в своем умозрении, а другие безудержно и слепо действуют во имя вторичного околдовывания мира людей.

Никто из гностиков не может признать, что человек благ по своей природе, так как слова «добродетель» и «природа» потеряли смысл. Их протест рождается из гностического озарения, которое было подготовлено уже упомянутым самооткровением личности и обострением эстетического чувства. Поэтому наиболее сильный гнозис – созерцание человеческой личности и природы. Здесь уже не до персонализма или трансгуманизма, как идеологий, связанных с символом «Личность» и с околдовыванием мира вещей. Они остаются уделом гностиков второго разбора.

Созерцательный гнозис бесконечно сильнее гнозиса активистского, что указывает на то, какова природа созерцания и созерцательной жизни.

Уровни

Отделив великих гностиков от малых, мы увидели, что универсальный закон действует и здесь: всюду есть знающие и есть не знающие.

Смерть идеологий

Мы также начинаем понимать, каков конец двух разных путей, которыми идут два рода гностиков. Наступает смерть идеологий. Никто уже не протестует против закрытости и ре-дивинизации. Великие гностики, к счастью, больше не рождаются, а их слова мертвы для их же последователей.

Нигилизм великих уничтожает нигилизм малых. Но что в этом случае значит гибель идеологий? Гнозис великих не действует, а нигилизм малых разоблачен ходом событий. Их малые порядки либо рухнули, либо разоблачены как мнимые.

Старое и новое

Наблюдение над великими и малыми гностиками подтверждает тот феноменологический закон, что древнее всегда сильнее нового. Старые гностики страшнее новых, а новые ниже и гаже старых. Гнозис идет по пути фальсификации и угасания.

Моральная сторона гнозиса

Великие гностики видят ложь идеологий и осуждают ее. Оно и понятно, ведь антипод сверхчеловека (последний человек) есть аморалист par excellence. Такой своеобразный морализм можно обнаружить даже у марксистов. Я уж не говорю об омерзении Ницше, с каким бы он посмотрел на забавы и заботы современных его последователей.

Отсюда мы выводим ту мысль, что эмоциональное, моральное и эстетическое возмущение злом – это еще не все. Есть нечто иное и лучшее, к чему призваны только христиане.

Все идеологии – это нигилизм, ни на чем не основаны

Великие гностики не основывают идеологии в прямом смысле, и поэтому не могут быть столпами новых режимов. Все обращение к Достоевскому или Ницше – фальсификация.

Благодаря различению двух разных пород гностиков мы установили, что малый порядок – это всегда нигилизм. Не только большевистская революция, но и смерть революции, и Троцкий, и Сталин – все это нигилизм.

Много – мало

Великих гностиков можно пересчитать по пальцам, малым несть числа.

Вражда между гностиками

Гностики двух разрядов враждуют между собой, и по тем же мотивам: закрытость, открытость, светский мистицизм, – по которым Новое время враждует с Христианством и Христианской эпохой в истории.

Символика и эзотерика

Мы также можем уточнить место символики в политическом гнозисе. Символика предназначена для масс, это экзотерическая мистика, а для избранных остается мистика даже не эзотерическая, а просто личная, единичная, и поэтому не транслируемая во вне. Содержание этого тайного знания следующее: «Сверхчеловек – это просто человек, любой человек».

На чьей стороне победа?

Если нам нужна победа над модернистами любой ценой, то никто лучше великих гностиков с этим не справится. Перед лицом Истины сверхчеловек Ницше есть ничто, блуждающий огонек. Но как молот на малых гностиков, в особенности же правых модернистов, это мощное оружие. То же самое мы отмечали относительно открытия Маркса.

Только христиане понимают открытия великих гностиков, и они нам не нужны. Победа нам нужна, но не любой ценой.

И вот особенно яркий пример: гнозис Достоевского и его сила, сокрушающая не Христианство, конечно, а православный модернизм. Рассмотрим этот случай несколько подробнее.

Следующая глава: Православный модернизм – нигилизм

Роман Вершилло

Ссылки

1. Ницше Ф. Так говорил Заратустра. // Сочинения / К. А. Свасьян. М.: Мысль, 1990. Т. 2. С. 11-12. ↩︎
2. Камю, Альбер. Бунтующий человек // Бунтующий человек: Философия. Политика. Искусство. М.: Политиздат, 1990. С. 128. ↩︎
3. Ницше Ф. Так говорил Заратустра. // Сочинения / К. А. Свасьян. М.: Мысль, 1990. Т. 2. С. 197. ↩︎
4. Достоевский Ф. М. Бесы. // Полное собрание сочинений в 30-ти т. Л.: Наука, 1974. Т. 10. С. 288, 300. ↩︎
5. Strauss L. Leo Strauss on Nietzsche’s Thus spoke Zarathustra. Chicago: University of Chicago Press, 2017. P. 29-30. ↩︎

Материал Нигилизм малых гностиков впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.