Православным о Блезе Паскале. Беседа Давида Джинчарадзе и Романа Вершилло.

Материал Православным о Блезе Паскале впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Мы перечислили приемы иезуитов и разобрали их основную стратегию: управление сознанием.

Для чисто ментальных упражнений нужна речь, хотя бы внутренняя. Язык необходим для расчета и «направления намерения», для казуистики и «ментальной резервации» и др.

У иезуитов была своя теория патологической речи. Теория и опыт лжи вместе образуют иезуитское искусство чтения.

Иезуитская речь важна для нас как самый ранний опыт системы идеологической лжи. Но почему нужен особый тип речи: речь патологическая? Простая человеческая речь не точна и не ясна, многозначна и говорит иносказаниями. Она сама по себе сгодится для обмана.

И все же обычная речь может быть понята. Как правило, ее неточности мы понимаем точно, а иносказания – прямо. Ради этих превращений мы и используем человеческую речь.

Система иезуитской лжи

В новые времена новые государства и новая Церковь пытаются создать систему тотальной лжи, которая полностью закроет от человека подлинную действительность. Ложное сознание может существовать только в таких условиях. Оно переходит от одной системы лжи к другой, не сталкиваясь с реальностью, как она есть.

Вот для этого и нужна патологическая речь, которая сравнительно с речью человеческой вообще не речь и не сообщение.

Возьмем такой пример. Успех иезуитской миссии основывается на расчете, переодевании и обмане. На разумном языке успех такой проповеди не может быть измерен, как нельзя измерить химеру или кентавра. Он находится вне шкалы «истинно – ложно», и его описывает только патологическая речь.

Речь нечестная

В другом месте мы много говорили о свойствах патологической речи. Здесь мы рассудим о нечестности речи иезуитов.

Нечестная речь лжива в нескольких отношениях:

1. Она скрывает истинные мысли, истинное лицо говорящего.
2. Она сообщает ложь, то есть то, чего на самом деле нет.
3. И она сообщает открытую ложь, когда иезуиты называют свою доктрину Христианством, и с этим не спорит Церковь и государство.

Иначе говоря, ложь сочетает в себе тайное и явное, где и тайное – не тайна, и явное – непостижимо. Здесь можно различить диалектику эзотеризма и экзотеризма, встречавшуюся уже в древнем гнозисе.

Скрытая открытость служит основанием «малого порядка» в обществе и в Церкви. Теперь идеолог пропагандирует ложь, убийственную для общественного порядка, но уже не может быть разоблачен как враг Церкви и общества.

Он исполняет роль миссионера, обращает своих адептов. Каждому из них ложь открывается в доступной ему мере. От лжеучителя не требуется здесь особая проницательность: в новом обществе каждый посвящает себя сам на ту степень, которая ему доступна.

Частного человека больше никто специально не обманывает. Если он не понимает скрытого смысла пропаганды, то обманывает сам себя. Ведь все говорится открыто, как, скажем, проповедь атеизма проф. А.И. Осиповым.

Кетман

Тут стоит вспомнить кетман, или «благородное искусство лжи»:

По мнению людей на мусульманском Востоке, «обладатель истины не должен подвергать свою личность, свое имущество и свое достоинство опасности со стороны ослепленных, безумных и злобных, которых Богу было угодно ввести в заблуждение и в заблуждении оставить». Нужно, стало быть, молчать о своих подлинных убеждениях, если это возможно.

«Однако, — говорит Гобино, — бывают случаи, когда молчать недостаточно, когда молчание выглядит признанием. Тогда не следует колебаться. Нужно не только публично отречься от своих взглядов, но рекомендуется использовать любые хитрости, лишь бы обмануть противника. Исповедовать любую веру, какая может ему понравиться, совершать любые обряды, которые считаешь нелепейшими, фальсифицировать собственные книги, применять любые средства, чтобы обмануть, таким образом ты получаешь большое удовлетворение, и твоя заслуга в том, что ты сохранил и себя и своих, что не подверг драгоценную веру омерзительному контакту с неверным и, наконец, что, обманывая этого неверного и утверждая его в его заблуждении, ты вовлек его в позор и в духовную нищету, которых он заслуживает» (Милош, Чеслав. Порабощенный разум).

Иезуитская речь открывает ложь и скрывает истину

Так, у патологической речи две стороны: она открыто сообщает ложь, а от непосвященных скрывает, что ложь есть ложь.

Паскаль исследует этот вопрос. Он приводит следующее правило о. Бони:

Разрешается прямо, primo et per se искать ближайшего случая ко греху ради духовного или временного блага нашего или ближнего нашего.

Этот аморальный совет обсуждали и иезуиты. Одни из них осуждали Бони, другие поддерживали. Но как они это делали!

Паскаль демонстрирует свое превосходное искусство преследования, обличая иезуитов:

Обратим внимание на следующее: когда вы признавали правило это гнусным, вы в то же время отрицали, что оно принадлежит о. Бони, и таким образом он оказывался невинным, а когда вы сознаетесь, что оно принадлежит ему, вы в то же время утверждаете, что оно хорошо, и таким образом он опять невинен. Так как невинность этого вашего отца оказывается единственной общей мыслью обоих ваших ответов, то очевидно, что только этого одного вы и добиваетесь и что у вас одна цель – защита ваших отцов, если вы об одном и том же правиле то говорите, что оно есть в ваших книгах, то, что его там нет, что оно хорошо и что оно дурно, сообразуясь не с истиной, которая никогда не меняется, а со своим интересом, который меняется ежечасно.

Паскаль соединяет то, что иезуиты разделяют

Как мы видим, Паскаль соединяет то, что иезуиты говорят порознь и в разных случаях. Из этого он выводит заключение, сокрушающее все иезуитское создание:

Желаете ли вы говорить искренно? Нет, отцы мои, поскольку ваши ответы противоречат друг другу. Желаете ли вы держаться одной истинной веры? Нимало, поскольку вы одобряете правило, гнусное, по вашему собственному мнению.

В одном случае иезуиты говорят ложь, в другом – смешивают ее с правдой, в третьем случае говорят верно. Но нам нет нужды разбираться по отдельности с этими заявлениями. Это мелочность, разговор не на тему.

Соединив сказанное по отдельности, мы получаем противоречие. А тот, кто допускает противоречие своим словам или в своей собственной речи, не может желать истины. Иезуиты не хотят держаться одной истинной веры, потому что одобряют то, что сами осуждают.

Итак, из смеси истины и лжи мы получили простую и ясную истину об иезуитах: что они враги Христианства.

После этих общих замечаний об иезуитской ложной речи рассмотрим теорию так называемой

смешанной пропозиции

Теория «смешанной пропозиции» (oratio mixta) гласила, что речь имеет две стороны: видимую (слышимую) и невидимую (подразумеваемую). Речь – это слово и мысль. По отдельности они не составляют высказывания (пропозиции), а только вместе могут оцениваться как ложная или истинная речь.

Если слово противоречит мысли, то высказывание все равно будет истинным, если мысль истинна.

Теоретиком “смешанной пропозиции” выступил Наварр, о котором мы уже говорили.

Он рассматривает гипотетический случай, когда Н. объявляет некоей женщине, что желает взять ее в жены. На самом деле, Н. твердо намерен этого не делать.

– Лжет ли он? – спрашивает Наварр, и отвечает:

– Нет, Н. не грешит ни пред Богом, ни перед людьми. Его речь состоит из произнесенного и мыслимого. Мыслимое им – верно, соответствует его намерениям. Значит, вся его речь не обман и не ложь.

На эту замечательную теорию можно возразить, что «смешанная пропозиция» – это вообще не человеческая речь. Ведь речь есть слово, выражающее мысль, а не что-либо еще.

Популярный и в наши дни прием умолчания мы видели, когда иезуиты говорили о составных частях греха, но не называли грех по имени.

Иносказания, иезуитская двусмысленная речь

Еще одним известным приемом иезуитов стало иносказание, двусмысленная речь.

Двусмысленная речь состоит в употреблении многозначных слов и выражений. Как и другие приемы иезуитов, двусмысленная речь нужна для сохранения жизни в новом обществе и вообще для личной и общественной пользы.

Иезуит рассказывает Паскалю

об облегчениях, введенных нами для избежания грехов в разговорах и в светских интригах. Самое затруднительное тут – избежать лжи, особенно, когда желаешь заставить верить в то, что ложно. Удивительно этому помогает наше учение о двусмысленностях, которое «разрешает пользоваться двусмысленными выражениями, заставляя понимать их не в том смысле, как думаешь сам», как говорит Санчес (Opera mor., ч. 2, к. 3, г. 6, № 13).

Двусмысленная речь похожа на ментальную резервацию. Иносказательные слова и выражения имеют два смысла: один для слушателя, а для говорящего – другой. В ментальной же резервации к слову добавляется невысказанная оговорка, которая делает высказывание истинным.

Новая иезуитская терминология

Для своих целей иезуиты создали новую терминологию и навязали ее католической Церкви.

Паскаль пишет:

Вы нарочно подбираете подобные словечки: «божественное право», «положительное право», «естественное право», «внутренний и внешний суд», «случаи, указанные в законе», «внешняя вероятность» и другие малоизвестные, для того, чтобы в этом тумане ускользнуть и скрыть из вида ваши заблуждения.

Он предупреждает иезуитов:

Вы однако не ускользнете, отцы мои, благодаря своим пустым тонкостям: я ведь поставлю вам вопросы, настолько простые, что они не будут подлежать Distinguo (то есть иезуитским “различениям”).

Действительно, простота была главным орудием Паскаля.

На этом мы заканчиваем наш рассказ о Блезе Паскале. Нам остается сделать краткие выводы из сказанного о нем. После это мы сможем перейти к рассказу о современном православном антимодернизме, о месте антимодерниста в мире и в Церкви, о преследовании лжи и об искусстве преследования.

Роман Вершилло

Материал Иезуитская патологическая речь впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Иезуиты составляют мнения, руководят ими, повышают и понижают их вероятность. Все это является частью искусства казуистики, еще одной из сторон иезуитизма, которую осветил Блез Паскаль.

Казуистика состоит в психологическом, философском анализе «случаев», казусов, когда изучают отдельные случаи и к ним прилагают общие правила нравственности.

Казуисты в основном рассматривали случаи со спорными обязанностями. Один долг – пред Богом, другой – в отношении к государству, новой Церкви, к семье и начальству на работе. Как правильно поступить?

Можно было бы ответить на этот вопрос грубо юридически. Но казуистика погружалась в анализ мыслей человека и его совести. Казуисты рассматривали человека с его психологией как часть моральной проблемы, а не как подсудимого. Это открывало широкое поле для манипуляции сознанием и нравственным законом. В новом обществе казуисты заняли место управителей сознанием.

Казуистика вчера и сегодня

О казуистике стоит упомянуть, потому что она процветает до сего дня. Политики, журналисты и ученые казуистически рассуждают о добре и зле. Мы сталкиваемся с казуистикой в католическом и православном модернизме, всюду, где сопоставляются различные примеры и мнения, в том числе примеры из Писания, Святых отцов, случаи из Церковной истории.

Можно удивляться тому, насколько современные христиане далеки от образа мыслей древних христиан. Святые отцы, сами Апостолы рассуждали от Писания, от догматов и первых понятий. Примеры у них лишь демонстрировали соединение понятий, а не диктовали ход рассуждений. Как учил блж. Августин:

Здравый разум следует предпочитать примерам. Впрочем, с ним согласны и примеры, но только такие, которые тем более достойны подражания, чем выше по благочестию.

Если древние ссылались на мнения, то только великих Святых и учителей, и то не на все их мнения, а только на те, которые стали общепринятыми, то есть приобрели достоинства первых понятий. Все это давало удивительное постоянство и ясность писаниям и мыслям древних христианских авторов.

Рассуждая таким образом о вещах Божественных и человеческих, было легко разоблачить ложь и исключить управление сознанием.

Не то с казуистикой, в том числе современной православной. Здесь над мнениями Святых, над Писанием и догматами воздвигается незаметная, но на самом деле могущественная фигура казуиста. Это он подбирает мнения согласно своим целям и располагает их по своему усмотрению. Это он, никем не оспариваемый, и почти невидимый, определяет тему компиляции и выбирает удобных ему авторов. В таком случае он и является действительным автором сочинения, хотя бы свой текст и составил из чужих цитат. Так догматика превращается в казуистику, а казуистика становится догматикой.

Откуда возникла казуистика?

Нужда в рассмотрении казусов появилась не сразу. Поначалу христиане руководствовались Откровением, совестью и здравым разумом.

В Новое время христианами хотят именоваться те люди, которые уже слышали о Христианстве. Они знают, что оно трудно и требует поступать по совести, то есть в большинстве случаев невыгодно, неудобно, а в обстоятельствах тирании – смертельно опасно.

Новый мир стал очень сложен, в нем возникает много непредвиденных случаев. Если судить о них прямо, то новые ответы не нужны. Они уже давно даны. Да, у новых христиан, собственно, нет никаких вопросов. Они обращаются к казуистам, потому что не хотят поступить по прямой заповеди, не хотят просто и прямо посмотреть на действительность Нового мира.

Поэтому вопросники по типу «1000 вопросов батюшке», или сто тысяч вопросов «Батюшке-онлайн» – это признак разочарования в Христианстве, того, что оно обезврежено в душах христиан.

Таким образом, иезуиты не придумали казуистику. Они удовлетворили нужду своих современников и получили в распоряжение еще один метод управления сознанием, ухода от преследования и облегчения Христианства.

Ментальная резервация

Еще одним приемом иезуитов, который исследовал Паскаль, была знаменитая «ментальная резервация» (mentalis restrictio).

Ментальная резервация состоит в том, что человек, произнося ложь, подразумевает истину. Это как бы загадка, отгадку которой знает только говорящий, а слушатель не знает даже того, что с ним говорят загадками.

Как мы помним, пробабилизм устанавливал разрыв между сознанием и нравственными законами, которым сознание следует. Мнения воспринимаются как отдельные от ума, который их мыслит.

Ментальная резервация учит пользоваться этим разрывом и управлять по отдельности тем, что человек говорит, и тем, что он мыслит. Ложь, так или иначе, отягощает совесть, а мысленная оговорка, если научиться ее делать, выглядит совершенно невинной. Ментальная резервация становится легче лжи.

«Обманывать нехорошо»

Мы не замечаем и сами, как делаем такие мысленные оговорки. Например, мы знаем, что обманывать нехорошо, однако обмануть безбожное государство, советское или нынешнее, считаем чуть ли не добродетелью. Мы не готовы сказать прямое «нет», и поэтому прибегаем к мысленным уловкам, уклоняемся от столкновения с действительностью.

Сталкивается христианин и с неумолимой тиранией церковных реформаторов. Вольготное существование ереси в Церкви, успехи иезуитов, Римские папы, одобряющие их деятельность… Все это вызывает стресс и желание мысленно заслониться от невыносимой истины.

И вот в дело вступают учителя-иезуиты. Они учат в школе, вузе и в Церкви тому, как с чистой совестью уклоняться от встречи с истиной. Учат, как «не судить», как думать о том, что «все не так плохо», как надеяться, что злые «могут покаяться».

Из-за ментальной резервации, если она применяется как метод, никого нельзя считать христианином и верующим. Напротив, нельзя быть уверенным, что перед тобой антихристианин или атеист. Ведь из слов мы теперь не можем узнать, что думает человек, ведь думать он может совсем не то, что говорит.

Невозможно также разоблачить никакую ложь и ересь. Нас могло бы уверить собственное признание человека, что он лжет,Самосвидетельство но и самосвидетельство тоже вещь ненадежная.

Новая теория лжи

Ментальная резервация возникла из новой теории лжи.

Лживая речь имела один смысл в античности и в Средневековье, когда люди оперировали понятиями и не возникало противопоставление слова и мысли, как «слова внешнего» и «слова внутреннего». Смотри, например, рассуждение св. Иоанна Дамаскина:

Наше слово, выходя из ума, ни всецело тождественно с умом, ни совершенно различно, потому что, будучи из ума, оно есть иное сравнительно с ним; обнаруживая же сам ум, оно уже не есть всецело иное сравнительно с умом, но, будучи по природе одним, оно является другим по положению.

Слово необходимо обнаруживает ум, и поэтому ложь есть такое утверждение, которое произносится с намерением обмануть.

Так было в древности, но Фома Аквинский, а затем Наварр (Мартин де Аспилькуэта) предпочитают другое определение. Ложью теперь считается речь, которая противоречит мыслям говорящего. Иначе говоря, ложная речь – это речь неискренняя.

В этой новой теории правдивая речь также получает свой внутренний критерий: это речь искренняя, независимо от того, что человек на самом деле произносит. Внутренне он, вероятно, честен и, следовательно, говорит правду.

В Новое время такое понимание лжи и истины становится преобладающим, чем и воспользовались иезуиты для своей ментальной резервации.

Как ни странно, но искренность как критерий истины устраняет собственно сообщение, коммуникацию. Внутренне честен и тот, кто молчит, и тот, кто говорит невразумительно, и тот, кто искренне лжет. Теперь не надо заботиться о том, чтобы слушатель правильно тебя понял. Все внимание обращено на внутреннее убеждение говорящего, внутри сознания которого и содержатся невидимые посторонним критерии истины или лжи.

Слыша лживые речи, уже нельзя осуждать человека. Ведь он может быть честен с самим собой, «искренне заблуждаться», как гласит одно новое выражение.

У человека может быть «непобедимо ложное сознание» (еще один иезуитский термин). Он ошибается, неверно думает о Христе или не знает о Нем, и по обстоятельствам своей жизни не может знать иначе. Значит, абориген, искренне поклоняясь идолам на заброшенном острове, нисколько не лжет.

Гонения на иезуитов

В Новое время люди оперируют мнениями и позициями, и теперь притворство и искренность – это вопрос выживания, если смотреть в корень вещей.

Ментальная резервация стала горячей темой в эпоху Паскаля из-за того, что в Англии конца XVI – нач. XVII веков происходили жестокие гонения на католиков, и прежде всего, – на иезуитов. Для спасения жизни и церковной пользы иезуитам приходилось скрывать, что они католики и священники. Но иезуиты стремились к святости, как это отмечал Паскаль. Они не хотели чувствовать себя лжецами. Вот и расцвела у них ментальная резервация, которая позволяла сообщать гонителям ложь, а внутри себя подразумевать истину.

В случае угрозы жизни, общественным или церковным интересам обвиняемый получал право отвергать обвинение, делая мысленную оговорку, ведомую одному Богу. Если вопрошающий будет обманут ответом, это все равно не будет ложью и лжесвидетельством. По определению английских иезуитов Уильяма Аллена и Роберта Парсонса, «закон Церкви ни в коем случае не обязывает человека подвергать свою жизнь опасности». Позволительно умалчивать истину или скрывать ее, только бы не отвергнуть ее открыто.

Не будем забывать об иезуитском миссионерстве, об их притворстве в отношениях с язычниками. Обманывая сами, они учили своих пасомых лгать и обманывать.

Средство для очистки совести

Ментальная резервация стала удобным средством управления сознанием и во Франции, где иезуитов, кажется, никто не преследовал.

Паскаль ведет беседу с воображаемым иезуитом и узнаёт, что согласно казуисту Хуану Санчесу (не иезуиту, между прочим),

можно клясться, что не делал чего-нибудь, хотя в действительности сделал, подразумевая про себя, что не делал этого в такой-то день или прежде чем родился на свет, или подразумевая какое-нибудь другое подобное обстоятельство, так, чтобы слова, которыми пользуешься, не могли выдать задней мысли. И это очень удобно во многих случаях и всегда справедливо, когда необходимо или полезно для здоровья, чести или благосостояния.

Намерение определяет качество действия

Паскаль спрашивает:

– Как, отец мой, разве это не ложь и даже не клятвопреступление?

– Нет,– сказал патер,– Санчес это доказывает там же, а также и наш отец Филиуций (тр. 25, гл. 11, № 331); потому что, говорит он, «намерение определяет качество действия». Он дает также и другое средство, более верное, для избежания лжи. Данное средство заключается в том, что после произнесения вслух фразы: «Клянусь, что не делал этого», тихонько прибавляешь: «сегодня», или после того, как произнесешь громко вслух «клянусь», прибавляешь тихо: «что говорю», и затем продолжаешь вслух громко: «что не делал этого». Вы, конечно, видите – таким образом говорится правда.

Ментальной резервации, как мы видим, предшествует расчет: что необходимо, полезно или просто удобно для сохранения здоровья, чести или благосостояния. Теперь можно нарушать обещания с чистой совестью.

Иезуит спрашивает:

– Признайтесь также,– продолжал он,– что было бы часто очень удобно быть освобожденным по совести исполнять некоторые свои обещания?

– Это было бы, отец мой, величайшим удобством в свете.

– Выслушайте же Эскобара (тр. 3, пр. 3, № 48); он дает следующее общее правило: «Обещания ни к чему не обязывают, когда, давая их, не имеешь намерения обязываться. А такого намерения и нет вовсе, если только обещания не подтверждены клятвой или договором; так что, когда говоришь просто: «Я сделаю это», подразумевается, что сделаешь это, если не переменится желание, потому что ведь этим не желаешь лишить себя свободы».

Все перечисленные виды управления сознанием используют патологическую речь и соответствующую теорию патологической речи. Вместе с опытом лжи они образуют гностическое искусство чтения.

Роман Вершилло

Материал Казуистика. Ментальная резервация впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

В статье “Иезуитский расчет, направление намерения” мы рассмотрели приемы иезуитов, которые используются и сейчас в православном модернизме. Здесь

• действие отличают от имени, которым оно называется,
• грешника отличают от его греха,
• делят проступок на невинные части.

Но разделить недостаточно, надо еще и неправедно соединить. Тут вступают в действие мнения.

Вспомним иезуитскую поговорку: «Законы Церкви теряют свою силу, если перестали соблюдать их». С законами можно не считаться, зато мнения приобретают вес от того, что их часто и авторитетно высказывают. Вот что значит соразмерять все со временем, а не истиной.

Но где же здесь деятель? Как и где все это происходит? И тут обнаруживается, что не всякие мысли управляют сознанием. Например, истинные не управляют. Руководят сознанием только те мнения, которые ведут к приспособлению, то есть к основной цели жизни в новом обществе.

Нечестие иезуитов складывается из истинных и ложных мнений, над которыми возводится принцип вероятности. Паскаль обличает их:

Здесь именно, отцы мои, и заключается еще одна из самых тонких уловок вашей политики: разделять в ваших писаниях правила, которые вы соединяете в своих советах. Таким образом, вы установили отдельно ваше учение о вероятности, которое я не раз объяснял. И, установив это общее начало, вы поодиночке выдвигаете мнения, которые, может быть, сами по себе и невинны, но становятся ужасными в связи с этим пагубным началом.

Учение о вероятности мнений. Пробабилизм

В области истины и морали модернисты, иезуиты, идеологи и демоны не властны. Они управляют сознанием в некой средней области, где управляемому человеку кажется, что он самовластен. На самом же деле он сбит с толку множеством мнений.

Мнения противоречат друг другу, корректируют или подтверждают друг друга, обладают разным авторитетом. Далее они подвергаются истолкованию, и толкования тоже имеют разный вес, противоречат и поддерживают друг друга.

С одним-двумя мнениями еще можно разобраться, хотя и это непросто. Но ко времени Паскаля мнений и толкований в католицизме накопилось очень много. Чтобы управлять мнениями, а через них – совестью прихожан, иезуиты изобрели принцип «пробабилизма», вероятности. Согласно доктрине вероятности, позволительно руководствоваться в своих поступках любым авторитетным мнением, хотя бы оно и было менее правдоподобным и безопасным, чем другие.

Ты с чистой совестью и по своему расчету можешь выбрать то мнение, которое нужно для твоих целей. Нравится тебе мнение блж. Августина? Ты можешь ему следовать. А не нравится, можешь следовать мнению иезуита Эскобара.

Допустим, у тебя остаются сомнения. Мнение блж. Августина и более авторитетно, и более безопасно, то есть лучше соответствует тому, что подсказывает ум и совесть. Как раз такие сомнения и устраняли иезуиты. Ради своего удобства ты можешь поступать вопреки тому, что подсказывает совесть и разум. И это не будет грехом, потому что подкреплено чьим-то авторитетным мнением.

Теперь для следования мнению не нужно быть полностью уверенным в его правоте. Его не нужно мыслить и понимать, а достаточно принимать из-за его относительно высокого авторитета. Священник, принимающий исповедь, уже не должен осуждать кающегося за то, что тот принял менее вероятное мнение без внутреннего убеждения.

Сознание отделено от нравственных законов

Такова картина, которая развернулась перед Паскалем, между прочим, создателем теории вероятности.

Паскаль ясно видит, что в делах человеческих принцип вероятности вносит разделение между сознанием и нравственными законами, которым сознание следует. Мнения воспринимаются как отдельные от ума, который их мыслит и исповедует. Тогда ими можно управлять.

Паскаль разрушает основания пробабилистской доктрины,

выдвигая против них следующие аргументы: 1) ложное, согласно естественному праву, мнение, даже будучи провозглашенным сотней казуистов в качестве вероятного, отнюдь не освобождает от греха; 2) нельзя, не впадая в грех, следовать мнению менее вероятному и менее надежному в ущерб более вероятному и более надежному. Я также дохожу до важнейших следствий, извлекаемых казуистами из ее принципов, и даю увидеть, что прихожанам непозволительно обращаться за советом к разным казуистам с намерением последовать тому мнению, которое больше понравится, равно как и казуистам нельзя выносить решение, которое, на их взгляд, в умозрении ложно, но является наиболее приятным для консультируемого ими лица.

Разнообразие мнений и согласие иезуитов

Как и современные нам православные модернисты, иезуиты разногласят между собой. Их единогласие было бы легче опровергнуть, чем их разногласие, отмечает Паскаль:

Единообразие легче было бы выносить, а это беспорядочное смешение всякого рода мнений прямо противоречит точным повелениям св. Игнатия (Так Паскаль называет Лойолу.– В.Р.) и ваших первых генералов.

Паскаль недоумевает, беседуя с воображаемым иезуитом:

– Кто мне поручится, что при той свободе, которую позволяют себе ваши ученые в исследованиях на основании разума, то, что покажется достоверным одному, покажется таким же и всем остальным? Разнообразие суждений так велико…

– Вы этого не понимаете,– прервал меня патер,– они действительно очень часто расходятся во мнениях: но это ничего не значит; каждый делает свое мнение вероятным и безопасным. Конечно, всем известно, что они не всегда одного мнения, но тем и лучше. Напротив, они почти никогда не сходятся во мнениях. Мало вопросов, где бы вы не увидали, что один говорит да, другой – нет. И во всех этих случаях и то и другое из противоречивых мнений вероятно. И поэтому-то Диана говорит по одному поводу (ч. 3, т. 4, рубр. 244): «Понс и Санчес противоположных мнений; но, так как оба они люди ученые, то каждый делает свое мнение вероятным».

Прекрасная свобода совести

Паскаль продолжает спрашивать:

– Но, отец мой,– сказал я,– тогда появляется большое затруднение при выборе?

– Нисколько,– ответил он,– нужно лишь следовать тому мнению, которое больше всего нравится.

– А как же, если другое более вероятно?

– Это ничего не значит,– сказал он.

– А если другое более безопасно?

– Это тоже ничего не значит,– повторил опять патер,– данный вывод в точности объясняется вот здесь у Эммануила Са из нашего Общества, в его афоризме De dubio (стр. 183): «Можно делать то, что считаешь дозволенным на основании вероятного мнения, хотя бы противоположное и было более безопасным. А для этого достаточно мнения одного веского ученого».

– А если же мнение это одновременно и менее вероятно и менее безопасно, разрешается ли следовать ему, оставляя более вероятное и более безопасное?

– Да,– еще раз сказал он,– выслушайте Филиуция, этого великого иезуита из Рима (Mor. Quaest., тр. 21, гл. 4, № 128): «Дозволяется следовать мнению наименее вероятному, хотя бы оно и было менее всего безопасно. Таков общий взгляд всех новых авторов». Не ясно ли это?

– Какой перед нами открывается простор, ваше преподобие,– сказал я. – Благодаря вашим вероятным мнениям у нас прекрасная свобода совести.

Совершенно верно: человек получает восхитительную свободу управлять своими и чужими мнениями.

От Паскаля не ускользнула противоречивая природа такой свободы совести: свободным собирается стать человек, управляющий своими мыслями в своих интересах. Это больше чем свобода, а не свобода в обычном смысле слова.

Повышение вероятности

Во мнениях нет никакого постоянства: одни утверждаются, входят в моду, другие теряют основательность, третьи забываются. Мнения приобретают свою вероятность постепенно, и этим процессом можно руководить. Паскаль отмечает:

Диана, который ввел много новых мнений, говорит в одном месте: «Я выдвигаю это мнение; но, так как оно ново, я предоставляю его времени, пусть созреет: relinquo tempori maturandam». Так за малое время оно незаметно укрепляется, а по истечении значительного времени оно оказывается узаконенным.

Мнения вводятся через новые церковные авторитетные документы, новооткрытые древние, официальные выступления папы и других иерархов. Авторитет своим сочинениям придают сами иезуиты через положительные рецензии, отзывы. Каждое новое официальное издание и переиздание иезуитских сочинений делает их мнения все более вероятными, и так «мнения возвышаются мало-помалу до высшей степени вероятности».

Напротив, неугодные мнения можно лишать основательности, порочить, лишая вероятности, замалчивая.

Иезуитской пропаганде помогает и то, что новых мнений появляется сразу так много, что все их невозможно оспорить и уничтожить. А между тем, отсутствие возражений является еще одним способом повышения вероятности мнений.

Новое мнение

по истечении значительного времени оказывается узаконенным по молчаливому одобрению церкви, по следующему великому правилу о. Бони: «Если мнение выставлено кем-нибудь из казуистов, и церковь не воспротивилась, это свидетельствует о ее одобрении». И в самом деле, на подобном основании он узаконивает одно из своих мнений (тр. 6, стр. 312).

Иезуиты составляют мнения, руководят ими, повышают и понижают их вероятность. Все это является частью искусства казуистики, еще одной из сторон иезуитизма, которую осветил Блез Паскаль и о которой нам предстоит поговорить.

Роман Вершилло

Материал Мнения. Учение о вероятности впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Управление сознанием, о котором мы говорили, это прежде всего расчет, то есть рациональное соразмерение целей и средств. Такой расчет мы отмечаем в нравственности, психологии, бизнесе, политике.

• Нравственный расчет – выбор меньшего из зол.
• Расчет психологический – анализ и управление мнениями, желаниями и поступками.
• Экономический – “дух капитализма” по Максу Веберу. Из духа капитализма вытекает как комфорт (то есть светский аскетизм), так и оправдание роскоши.
• Философский расчет – богатство, спорт, реклама, СМИ и средства массовой коммуникации не дурны в сущности. Они хороши и дурны только в употреблении. Или, в терминологии иезуитов, «в умозрении можно, а на практике нет».

«Разрешается ли,– говорит Эскобар,– убить того, кто дал пощечину? Лессий говорит, что это разрешается в умозрении, но не следует советовать этого на практике, non consulendum in praxi, вследствие опасности спровоцировать ненависть или убийства, вредные для государства».

Что плохого в расчете?

Чем плох расчет? Мы слышим, как Апостол Иаков упрекает говорящих: «Сегодня или завтра отправимся в такой-то город, и проживем там один год, и будем торговать и получать прибыль» (Иак. 4:13). Апостол обличает расчет как неверие или как мечту, недостойную христианина. Христианин призван быть «исполнителем слова, а не слышателем только, обманывающим самого себя» (Иак. 1:22). Вместо этого расчетливый человек совершает свои дела без памяти о Боге. Поступает, как если бы он не находился пред Лицем Божиим, а действовал самостоятельно и по своим планам.

Паскаль особенно обличает расчет в области нравственности, иезуитское руководство совестью. Здесь расчет особенно плох, так как выдает себя за моральное суждение. Нет однако ничего более далекого от морали, чем рациональный расчет. Мораль судит о должном и недолжном, а расчет – об удобном и неудобном, лучшем и худшем.

Мораль не считается с посильным для человека или непосильным:

Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим (Мф. 22:37).

Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас (Мф. 5:44).

А расчет и состоит в различении достижимого и недостижимого.

Короче говоря, нравственный расчет лишь имеет вид разумности и морали. На самом деле он есть род морального безумия, систематического бреда. Когда «цель оправдывает средства», это ты сам оправдываешь свои цели, средства и самого себя.

Не мораль, а приспособление

Мораль судит, доходя до разделения души и духа, а расчет служит приспособлению к обстоятельствам, и причем к таким, к которым нельзя приспособиться по совести.

• Христианин отдает своих детей в пионеры (а это было совсем недавно, в 1980-е годы).
• Православный молится о советской власти как богохранимой.
• Верующий делает прививку не потому, что она полезна, а потому что этого требует ситуация.

Во всех этих случаях человек ни о чем морально не судит. Он делает не то, что должен делать, и не то, чего не может не делать. Зато перед лицом тирании новый человек достигает двух самых важных вещей. Он сохраняет свою жизнь и получает возможность не думать о плохом, то есть развлекаться, в том числе в Церкви.

Расчетливый победил в войне всех против всех. И он, конечно, не может не гордиться собой. И он будет восхвалять мудрость отцов-иезуитов, которые научили его выживать в ужасном мире.

Итак, расчет плох со всех сторон: это не правда и не мораль, но в развращенном обществе успешно заменяет и то, и другое.

Притворство

Иезуиты не только психологи, они также философы от психологии. Им надо овладеть и моралью, и истиной. Здесь прием тот же: истина не отвергается, но над ней устанавливается человек, как авторитет и оператор.

Новая мораль и новая истина позволяет и даже поощряет притворство, причем в двух видах: симуляцию и диссимуляцию. Симулируя, человек притворяется тем, кем он не является. А диссимуляция (от лат. dissimulatio) состоит в том, что человек скрывает то, кто он таков на самом деле.

Симуляция и диссимуляция – две основные стратегии лжи, которым подчинены все виды расчета, в том числе психологический расчет и его основной прием:

направление намерения.

Психологический расчет состоит в анализе намерений и управлении ими. Теперь, совершая грех, иезуитский ученик может направлять свое намерение на цель, ради которой совершает грех. Если цель греха благая или безразличная, то никакого греха нет.

Иезуит у Паскаля объясняет:

Мы стараемся применить на деле наш способ направлять намерение, который состоит в том, чтобы ставить целью своего намерения дозволенное действие. Это не значит, конечно, что мы не стараемся удерживать людей, насколько можем, от запрещенных действий, но, когда мы не можем удержать их от действий, мы по крайней мере очищаем их намерения и таким образом поправляем порочность средства чистотою цели.

Нужно очень сильно извратить работу сознания, чтобы вообразить такое направление намерения. Оно требует не просто сознательно относиться к тому, что ты делаешь, а сверхсознательно. Ты должен сознавать и творимый грех, и воображать себе цель, отдельную от греха.

Через управление намерением можно делать плохое – хорошим. Или даже не так… Теперь какое угодно можно делать каким угодно. В этом рассуждении разрублена цепь причин и следствий, и каждой причиной и каждым следствием можно управлять отдельно.

Через направление намерения невозможное становится посильным.

Нарушение заповеди может иметь целью ее соблюдение. Уничтожение народа может иметь в качестве цели коммунизм. Можно предавать Церковь ради ее пользы.

Любой труд может быть христианским, если человек мыслит о хорошем. Можно одеваться неприлично, но надо придумать для этого приличное оправдание. Например, что следуешь экзотическим или современным обычаям. И так далее.

Оцените сверхчеловеческую, демоническую природу этого расчета! Сам Бог не может сделать плохое хорошим и наоборот. А новый человек может. Как тут не обрадоваться!

Иезуитский расчет. Примеры

Примеры? Пожалуйста. Вот Паскаль слышит от своего собеседника-иезуита, что, оказывается, слуги без греха могли исполнять преступные приказания своих хозяев.

Это было возможно лишь благодаря тому, что намерение их было отклонено от того зла, посредниками которого они являлись, и было обращено лишь на выгоду, которая для них получалась отсюда. Это и значит направлять намерение.

Грех симонии тоже был бы грехом, но для чего же существует отклонение намерения? Надо только вспомнить, что само по себе получение сана есть вещь дозволенная и благая.

Позволительно также нарушать обещания. Паскаль удивляется:

– Отец мой,– сказал я,– я не знал, что направление намерения имеет силу делать обещание недействительным.

Даже убийство становится дозволенным. Иезуит говорит Паскалю:

Я хочу теперь показать вам этот великий метод во всем его блеске, применив его к убийству, которое он оправдывает в тысяче случаев, чтобы вы могли судить по этому примеру о возможностях означенного метода.

После этого Паскаль предполагает, что иезуиты разрешают любой грех:

– Я уже вижу,– сказал я,– что благодаря этому способу все станет дозволено, ничто не ускользнет от него.

Иезуит его поправляет. Иезуиты твердо блюдут традиционные ценности и не все разрешают. В иезуитской морали запрещено очень многое, в том числе такое, чего в жизни не бывает:

– Вы всегда бросаетесь из одной крайности в другую,– ответил патер,– отучитесь от этого. Чтобы доказать вам, что мы не все дозволяем, знайте: мы, например, никогда не допустим формального намерения грешить ради самого по себе греха, и мы разрываем со всяким, кто упорствует во зле с одной целью – делать зло; это – дьявольская черта: тут нет исключения ни для возраста, ни для пола, ни для высокого положения.

То есть запрещено грешить ради греха, а ради выгоды – можно.

Деление проступка на части

Овладению добром и злом служит психологический расчет в области мотивов.

Есть случаи, когда в заповедях и праве преступление названо по имени и осуждено. Значит, его надо называть иначе, а слово, называющее по преступление по имени, запретить (знаменитый иезуитский прием «умолчания»). Отсюда возникают так называемые «запретные слова».

Плохого человека хвалят за хорошее, как будто человека можно разделить на грешные и безгрешные части.

Наконец, проступок можно разделить на составные части, а каждую часть мыслить как безгрешную и дать ей безопасное название. Благодаря такому делению, становятся дозволенными самые омерзительные преступления.

Паскаль пишет с негодованием:

Как! Если верить Молине, мужу позволено торговать женой? Можно ли назвать разумным обоснование этому, которое он дает, да и противоположное (что нельзя. – В.Р.) – Лессия?

А вы сами осмелитесь шутить такие шутки с королевскими указами? Говоря, что прогуливаться в поле, поджидая кого-то, не значит драться на дуэли.

Что Церковь запретила драться на дуэли, но не прогуливаться.

И ростовщичество, но не…

И симонию, но не…

И месть, но не…

И грех содомский, но не…

И quam primum*, но не…

* Quam primum (Как можно скорее) – иезуит Маскареньяс утверждал, что священник, собирающийся служить мессу в состоянии смертного греха, при некоторых обстоятельствах не обязан исполнять предписание Тридентского Собора исповедаться «Как можно скорее».

Дуэль

Паскаль берет в качестве примера дуэль, запрещенную в Франции церковными и государственными законами. Иезуитская мораль делит дуэль на составные части: выйти из дома в ранний час – в этом нет ничего дурного. Взять с собой шпагу можно из опасения, что на тебя нападут разбойники. Прогуливаться в лесу – вполне невинное занятие. Ну, и наконец, защищаться, если на тебя нападут – тоже совершенно законно.

Надо только следить за тем, чтобы не назвать дуэль по имени. Иезуит приводит слова «великого Уртадо де Мендосы»:

«Что же дурного в том, чтобы пойти в поле, гулять там в ожидании другого человека и начать защищаться, если вдруг нападут? И, следовательно, он никоим образом не грешит, так как это не значит принять вызов, раз намерение было направлено на другие обстоятельства: ибо принятие вызова на дуэль состоит в решительном намерении драться, которого не было в данном случае».

На это Паскаль отвечает, демонстрируя свое превосходное искусство преследования:

– Вы не сдержали своего слова, отец мой. Тут в сущности дуэль не допускается: напротив, Мендоса считает ее настолько запрещенной, что для того, чтобы сделать ее дозволенной, он избегает назвать ее.

Умолчание запретного слова – признание в грехе.

Роман Вершилло

Материал Иезуитский расчет, направление намерения впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Задолго до литургической реформы обновленцев, движения литургического обновления и литургического богословия отца Александра Шмемана на Литургию и Таинства обратили внимание иезуиты. Здесь они также применили свои методы: ослабление Христианства, развлечение, приспособление ко времени, миру и новому человеку.

Иезуитская литургическая реформа

Их подход был менее философским, менее революционным, чем у позднейших деятелей, но более эффективным и провидческим. Они яснее видели цель литургической реформы: надо убрать страх Божий перед Таинством, перед богослужением. Поэтому они в большей мере изменяли не чин богослужения, а дисциплину, то есть собственно человеческую сторону жизни Церкви.

Иезуиты ввели сверхчастое Причащение и соответственно этому упростили подготовку к Причастию.

С этими реформами полемизировали друзья Блеза Паскаля – янсенисты, но Паскаль сделал больше их. Он показал, что иезуиты придали новый смысл Таинствам и богослужению, и это смысл уже человеческий, то есть ничтожный, всего лишь естественный. В Новое время оказывается проще изменить сознание людей, чем сам чин Литургии, то есть Тридентской мессы, установленной в XVI веке. Здесь иезуиты оправдали свою славу непревзойденных знатоков психологии нового человека.

Иезуиты и модернисты изменяют богослужение в большей или в меньшей мере, и тем самым показывают свое самовластие. Они заставляют поверить всех в то, что в Доме Божием теперь хозяйничают они. Они самоутверждаются в своих и чужих глазах тем, что поступают по-новому там, где ничего нового быть не может.

У «нового» могут быть как революционные, так и консервативные оправдания. Но во всяком случае это оправдания человеческие, не вера, а только мнения о Литургии, то есть о Том, о чем недопустимо что-либо мнить.

Направления реформы

Среди открытий иезуитов не только сверхчастое Причащение, но и, казалось бы, противоположный

способ облегчения слушания обедни

Можно слушать половину обедни у одного священника, а затем другую половину у другого, и даже можно сначала прослушать конец одной, а потом начало другой. И я скажу вам, что, кроме того, «разрешается также слушать две половины» обедни в одно и то же время у двух различных священников, когда один только начинает обедню, а другой уже совершает возношение Даров; потому что можно обращать внимание на обе службы зараз и оттого, что две половины обедни составляют одну целую.

облегчение подготовки к Таинствам, и особенно к Таинству Покаяния

Согласно иезуитам, для покаяния достаточно душевной скорби о грехе. На это Паскаль замечает:

– Вы меня удивляете, отец мой, ибо я не вижу в этой душевной скорби ничего, кроме самого естественного; и, таким образом, грешник стал бы достойным отпущения без всякой сверхъестественной благодати. А между тем кто же не знает, что это – ересь, осужденная на соборе.

Иезуит признает:

– Я тоже думал было, как вы,– сказал добрый патер, – между тем должно быть не так. Потому что наши отцы из Клермонской коллегии утверждали в своих тезисах 23 мая и 6 июня 1644 г. (кол. 4, № 1): «душевная скорбь может быть святой и довлеющей для приготовления к Таинству Причащения, если она и не сверхъестественна»; и в августовском тезисе 1643 г., что «одной только естественной душевной скорби достаточно для Причащения, лишь бы она была искренна; Ad sacramentum sufficit attritio naturalis, modo honesta».

Иезуитская логика делает верным и обратное:

Сердечное сокрушение не только не необходимо для Причащения, а напротив, даже вредно тем, что оно само смывает грехи, не оставляя ничего для действия Таинства Причащения. Это и говорит наш отец Валенсия, знаменитый иезуит (т. 4, расс. 7, в. 8, стр. 4): «Сердечное сокрушение вовсе не необходимо, чтобы получить главное действие Таинства Причащения; а напротив, оно скорее препятствует этому: imo obstat potius quominus effectus sequatur». Больше и желать ничего не остается в пользу учения о душевной скорби.

В самом деле:

«Больше и желать ничего не остается»!

Вот, что значит приспособляться к тем и другим:

• тем, кто сокрушается о грехе, говорят, что этого достаточно, чтобы грех был отпущен;

• тем, у кого нет скорби о грехах, говорят, что она не нужна.

Впору восхититься тем, как иезуитское облегчение действует в ту и в другую сторону, не оставляя ничего на прежнем месте.

При этом мы должны правильно понять мысль Паскаля. Он отрицает легкомысленное, самовластное отношение к Таинствам, то есть всякую надежду на человеческие силы и силу чувств. Готовиться к Причастию надо не больше и не меньше, чем принято, ожидая благодати от Одного только Бога.

Отношение к успеху, богатству, бизнесу, моде…

После того как столь успешно придано новое значение Таинствам, будет легко отнестись по-новому к морали вообще, и в частности, к богатству, украшениям, непристойной одежде.

Богатство

Богачам теперь легко быть христианами. Иезуит у Паскаля риторически спрашивает:

– И не является ли это учением очень снисходительным для скупцов, когда говорится, как у Эскобара (тр. 5, пр. 5, № 154): «Я знаю, что богачи не совершают смертного греха, если не дают милостыни от своего избытка при тяжкой нужде бедняков: Scio in gravi pauperum necessitate divites non dando superflua, non peccare mortaliter»?

– Действительно,– сказал я,– если это так, то я вижу ясно, что не сведущ в грехах, –

соглашается Паскаль.

Вот еще иезуитская заповедь для богатых:

– К тому же мы не обязаны давать милостыню от избытка своего на повседневные нужды бедняков. Будь верно обратное, надо было бы осудить большинство богатых и их духовников.

Паскаль признается:

Эти доводы вывели меня из терпения, и я сказал преподобному отцу: «Но что же мешает сказать, что так оно и есть?»

Словно предвидев это, он отвечает мне в том же месте, сказав – «Будь это верно, самые богатые были бы прокляты». Он добавляет: «На это Аррагоний отвечает, что так и есть, а иезуит Бони прибавляет, что и их духовники, но я отвечаю вместе с другим иезуитом, Валенсией, и прочими авторами, что есть множество причин, извиняющих этих богачей и их духовников».

Я был восхищен подобным рассуждением, но тут он меня совсем добил таким: «Если б это мнение было верно касательно возмещения ущерба,– о, сколько бы пришлось возмещать!»

– Хороший довод, отец мой,– сказал я.

– О,– сказал мне преподобный отец,– вот это человек (иезуит Валенсия.– В.Р.).

– Отец мой,– ответил я,– сколько людей оказались бы прокляты без ваших казуистов. (О,– произнес он,– как жаль, что нам не позволяют говорить об этом.)

– Отец мой, сколь широким вы делаете путь, ведущий на небеса! О, сколько людей его находят!

,– с сарказмом заключает Паскаль.

Неприличная одежда

Допустимы ли женские украшения, неприличная одежда? Разумеется, и особенно для молодежи:

«Молодежь,– говорит Лемуан,– может украшаться по естественному праву. Позволительно наряжаться в возрасте, когда жизнь цветет и зеленеет. Но на этом надо остановиться; несвоевременно и странно было бы искать розу на снегу. Одним звездам присуще всегда быть на балу, потому что они имеют дар вечной юности. Самое лучшее, стало быть, в этом отношении – посоветоваться с рассудком и с хорошим зеркалом, подчиниться тому, что прилично и необходимо, и удалиться, когда приближается ночь».

– Это совершенно благоразумно,–

притворно соглашается с ним Паскаль.

Согласно иезуитам,

– «Женщины не совершают смертного греха, если надевают на себя излишние украшения или носят платья, настолько открытые, что можно видеть их грудь, или даже если они совсем открывают ее, но делают это только по обычаям страны, а не с дурным намерением».

Реформа нравственности

В чем вообще может состоять реформа нравственности? Иезуиты размыслили над этим задолго до современных нам безнравственных революций.

Надо разрешить большее число вещей, чем раньше, и успех обеспечен:

– С каким успехом, благодаря своей просвещенности, отцы наши потрудились над отысканием большого числа дозволенных действий, до того считавшихся запрещенными!

Прочие же грехи, которые пока не извинительны, можно исправить через Таинство Исповеди. Каким же образом? Например:

– «Можно отпустить тому, кто сознается, что надежда на отпущение (греха.– В.Р.) вовлекла его во грех с большей легкостью, чем если бы он был лишен этой надежды». И отец Коссэн, защищая это положение, говорит (стр. 211 его Отв. на Мор. Теол.), что, «если б оно не было истинно, пришлось бы отлучить от Таинства Покаяния большинство людей», и что тогда не оставалось бы «другого средства грешникам, кроме сука дерева и веревки».

– Отец мой, как эти правила привлекут народ в ваши исповедальни!

– говорит на это Паскаль.

Ближайшие поводы ко греху

Еще одно облегчение: теперь позволительно не избегать поводов ко греху, в том числе ближайших.

Например, человек служит слугой у преступника. Он непрестанно соблазняется действиями своего патрона и вовлекается в грех, выполняя безнравственные поручения. Согласно иезуитам, слуга не должен отказываться от такой службы, если, уволившись, он потеряет в деньгах или потерпит какое-либо другое неудобство.

– И отец Бони,– продолжает собеседник Паскаля,– разрешает (стр. 1083 и 1084) тем, кто находится постоянно в ближайших случаях к греху, оставаться при них, если от них нельзя отказаться, не подав повода свету говорить о себе или же не причинив себе этим неудобств…

Паскаль интересуется: а если, уйдя с должности, никакого ущерба не потерпишь?

– Отец мой! – сказал я,– Обязанность избегать поводов ко греху очень смягчена, если можно освободиться от нее, как только грозит малейшее неудобство; но, думаю, по крайней мере, что это обязательно, когда никакого неудобства не терпишь?[9, С. 209]

Конечно, не обязательно.

Человек совершенно всемогущ в области нравственности. Неудобство он может считать важным поводом, чтобы оставаться вблизи греха. Ну, а неудобством и удобством он может считать все, что угодно.

Чревоугодие

Напрасно мы сегодня удивляемся шедеврам модернистской кулинарии. Это все давно оправдано иезуитами.

– Вы это увидите в рассуждении по поводу хорошего стола, который считается одним из наибольших удовольствий в жизни. Эскобар разрешает это таким образом (№ 102 в Практике по учению нашего Общества): «Разрешается ли пить и есть досыта без необходимости, а для одного наслаждения? Да, конечно, по мнению Санчеса, лишь бы не во вред здоровью, потому что естественному желанию разрешается пользоваться присущими ему действиями: An comedere et bibere usque ad satietatem absque necessitate, ob solam voluptatem, sit peccatum? Cum Sanctio negative respondeo, modo non obsit valetudini; quia licite potest appetitus naturalis suis actibus frui».

– Вот, отец мой,– сказал я,– это самое полное место и самый законченный принцип во всей вашей морали; из него можно вывести такие удобные заключения. Так как же, чревоугодие не считается даже и простительным грехом?

– Да,– сказал он,– в том виде, как я говорил; но оно было бы простительным грехом, по Эскобару (№ 56), «если бы без всякой надобности пресыщались питьем и едой до рвоты: si quis se usque ad vomitum ingurgitet».

Паскаль справедливо называет это самым законченным принципом во всей иезуитской морали: «Что естественно, то позволительно».

Здесь достигает совершенства глорификация естества, приспособление к естеству и овладение своей совестью и мыслью.

Лжемиссионерство

Иезуиты выискивают то, что еще можно было бы объявить дозволенным в Церкви и в миру. Стоит ли после этого удивляться успеху ослабленного христианства? Люди спешат в храмы иезуитов, иезуиты спешат навстречу людям, и так происходит мнимое духовное возрождение.

Иезуит говорит о своего рода «весне лжемиссионерства»:

– Вы не поверите, сколько их приходит: «Мы подавлены и, так сказать, притиснуты толпой наших исповедующихся, paenitentium numero obruimur», как сказано в Изображении нашего первого века (кн. 3, гл. 8).

– Я знаю способ,– сказал я,– легко избавить вас от этой давки. Стоит только, отец мой, обязывать грешников избегать ближайших поводов к греху; одной этой меры было бы достаточно, чтобы значительно облегчить вас.

– Мы не ищем этого облегчения,– сказал он,– напротив, «цель нашего Общества», как сказано в той же книге (кн. 3, гл. 7. стр. 374), «трудиться над утверждением добродетели, бороться с пороками и служить великому множеству душ».

Миссионер сам решает, в чем состоит успех и каким путем лучше к нему идти. Ради успеха проповеди можно идти на сокращение Христианства и его пополнение чуждыми идеями и обычаями.

Успех миссии всё оправдывает, в том числе преступления и падения:

– О. Бони говорит в том же месте: «Всякого рода людям разрешается посещать места разврата с целью обращать там падших женщин, хотя и довольно правдоподобно, что они будут там грешить; ибо не раз уже испытано, что вовлекались во грех видом и ласками этих женщин.

В проповеди и миссионерском богослужении позволительно принимать светскую, языческую и иноверную символику, облачения, ритуалы. Фактически миссионерам разрешено переодеваться в язычников.

В своей проповеди в Китае иезуиты скрывали неприемлемые для язычников символы, например, Крест. Они умалчивали о тех догматах, которые местные жители не готовы воспринять, например, рассказывали о Воскресении, но не о Боговоплощении и Распятии Христа.

Как отмечали уже современники, тем самым иезуиты теряли всякое право отчитываться в миссионерских успехах. Могли ли считаться христианами те многочисленные китайцы, которые в XVI веке приняли такое сокращенное Христианство, Христианство только по имени?

Тот же вопрос можно задать и об обращенных в Христианство нашими православными лжемиссионерами в России и в эмиграции.

Здесь мы можем перейти от ослабленного христианства к приемам Паскаля и к те приемам иезуитов, которые он похитил у них и сделал своими. И прежде всего мы будем говорить об управлении сознанием.

Роман Вершилло

Материал Литургическая реформа. Новая нравственность впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Итак, новое христианство, наконец, в меру ослаблено. Через безумный расчет оно сделалось приспособленным к Новому времени и новому миру.

Новый человек приспособился к самому себе. Теперь он гностически знает, как избегать всяческих бедствий, естественных: бедности, болезни и смерти, – и греховных: греха, проклятия и вечной смерти. Если при всем этом он еще и христианин, то его Христианство, разумеется, будет радостным, положительным, сильным.

Паскаль все это видел на примере иезуитов. Они радовались тому, что научились управлять своим и чужим сознанием.

Чему радо радостное христианство

Вплоть до сего дня новые христиане представляются себе хозяевами положения, открывшими «способы достаточно легкие, достаточно надежные и в достаточном количестве, чтобы обеспечить себе спасение». Как и современные нам миссионеры, иезуиты радовались рассчитанному успеху своей миссии, действительному или прогнозируемому.

Новые христиане радуются от своего мнимого знания: иррационального, жизненного, адогматического и апофатического. Они испытывают восторг и прилив веры в себя, потому что овладели христианским богословием. Они уже не подчиняются истине, а властвуют над Ней.

Набожность, как мир с Богом, приносит радость, мирный плод праведности, но не иначе как наученным через наказание (Евр. 12:11). В новой набожности нет ни наказания, ни даже страха наказания. Человек хочет, и получает все, что хочет. Стремится к цели, и достигает ее.

Легкая набожность отца Лемуана

У людей, даже светских, сохраняется страх перед трудностью быть христианином. Надо убедить их в обратном. Иезуит у Паскаля рассказывает:

Так как люди светские обыкновенно отвращаются от благочестия вследствие странного представления об этом предмете, которое внушено им, то мы признали в высшей степени важным устранить это первое препятствие, и здесь о. Лемуан достиг большой славы своей книгой о Легкой набожности, написанной с этой целью. Этот автор представляет в ней совершенно очаровательное описание набожности.

Никогда никто не был знаком с указанной темой так, как он. Вы можете заметить это из первых же слов его сочинения: «Добродетель еще никому не открывалась; еще никто не изобразил ее так, чтобы получилось сходство. Нет ничего удивительного, что так мало было стремления подняться на ее скалу. Из нее сделали угрюмую особу, которая любит лишь уединение; к ней присоединили скорбь и труд и, наконец, ее сделали врагом развлечений и игр, которые суть цвет радости и приправа жизни».

Паскаль, конечно, знает, что добродетель и в самом деле любит уединение, достигается через скорбь и труд, чуждается развлечений и игр. Он замечает иезуиту, что великие святые вели необычайно строгий и прямо страшный образ жизни:

– Но, отец мой, я, по крайней мере, прекрасно знаю, что есть великие святые, жизнь которых была крайне строгая.

На это готов ответ, в котором лукавое рассуждение сочетается с разбором темпераментов:

– Это правда,– сказал он,– но также «всегда можно было видеть приветливых святых и образованных набожных людей», по словам этого отца (стр. 191); и вы увидите (стр. 86), что различие их нравов происходит от различия их телосложения.

Послушайте дальше. «Я не отрицаю, что можно видеть набожных людей, которые бледны и меланхоличны по комплекции, которые любят молчание и уединение и у которых одна вода в жилах и земля на лице. Но можно также видеть и других, с более счастливой комплекцией, у которых изобилие нежных и теплых соков и той крови, спокойной и чистой, которая производит жизнерадостность».

Вы видите отсюда, что любовь к уединению и молчанию не есть общее свойство всех набожных людей и что, как я вам сказал, это, скорее, следствие их комплекции, чем благочестия.

Радостное христианство и строгие нравы Святых

Понятно, что приветливые святые, если они и были, не устраняют из истории Церкви святых необычайно строгих и нелюдимых. Тогда строгие нравы следует прямо опорочить. Иезуит продолжает:

Строгие нравы, о которых вы говорите, присущи собственно характеру дикому и необузданному. Поэтому вы и увидите, что о. Лемуан причисляет их к смешным и грубым нравам помешанного меланхолика в описании его, в 7-й книге Морали в картинках. Вот несколько строк из данного описания:

«У него нет глаз для красоты искусства и природы. Он счел бы, что обременил себя неудобной тяжестью, позволив себе какое-нибудь удовольствие. В праздничные дни он удаляется среди мертвых. Он предпочитает пребывать в дупле дерева или в пещере, чем во дворце или на престоле. Что касается издевательств и оскорблений, он к ним так же нечувствителен, как если бы у него были глаза и уши статуи. Честь и слава – идолы, которых он не знает и для которых у него не приготовлено фимиама. Красивая женщина для него привидение. И эти лица, повелительные и властные, эти привлекательные тираны, которые повсюду создают вольных и незаконных рабов, производят на его глаза то же действие, как солнце на глаза совы», и т. д.

Паскаль резонно отвечает:

– Уверяю вас, ваше преподобие, что, если бы вы не сказали мне, что о. Лемуан – автор этого описания, я сказал бы, что это какой-нибудь нечестивец сочинил его, с намерением выставить святых в смешном свете. Ведь если это не есть изображение человека, вполне отрешившегося от страстей, от которых Евангелие обязывает нас отказываться, тогда, сознаюсь, я ничего тут не понимаю.

И вот каков результат величайшей снисходительности в руководительстве. Иезуит заключает:

Набожность, которая отпугивала всех, «так мудро разработана нашими отцами, что, низвергнув страшилище, поставленное демонами у врат ее, они сделали ее теперь легче греха и приятнее сластолюбия, так что просто жить стало несравненно неудобнее, чем жить хорошо», как выражается отец Лемуан на стр. 244 и 291 своей Легкой набожности.

Раньше набожность пугала, а грех привлекал. Теперь жить праведно становится приятнее и легче, чем грешить. А значит, создана та форма беспорядка, в которой может жить только новый человек.

Вершина приспособления

Паскаль отмечает, что такие нечестивые оценки подлинного благочестия скорее отпугнут истинно верующих. Паскаль особо выделяет пропагандистов литургического обновления:

– Боюсь, что вы приняли плохие меры и что подобное снисхождение скорее послужит к отдалению людей, чем к их привлечению. Ибо литургия, например, такой великий и такой священный предмет, что достаточно было бы показать то, как выражаются о ней ваши авторы, чтобы навсегда вполне лишить их всякого доверия в душе многих.

– Это верно, – сказал патер, – относительно некоторых людей: но разве вы не знаете, что мы приспосабливаемся ко всяким людям. Кажется, будто вы позабыли все, что я говорил так часто по данному предмету.[9, С. 198]

И в этом, пожалуй, вершина приспособления:

Мы приспосабливаемся ко всяким людям.

И это не пустые слова. Иезуитизм, а в наши дни – модернизм, приспосабливается к моде современной и к моде на старину, к любителям разврата и монашества, к длинным и коротким богослужениям, на русском, греческом, английском и церковнославянском.

В конце укажем на одну небольшую деталь. Всемогущие руководители сознания могут сеять вокруг себя радость. Но совершенно с тем же успехом они могут сеять ужас и отчаяние.

Значит, сами эти вещи: мир, покой, радость и отчаяние, ужас, война, – становятся лишь именами, только маниями и депрессиями больного сознания.

Роман Вершилло

Материал Радостное христианство впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Блез Паскаль изучает ослабленное Христианство, выясняя, почему и в чем оно ослаблено.

Паскаль обнаружил все это с помощью разработанного им понятия «Развлечение». Благодаря этому понятию стало видно истинное положение человека и то, почему оно невыносимо для нового человека. Этот человек создает новый порядок, в котором он только и может выжить в качестве «сильного» и «свободного». Паскаль видит, что человек будет бороться за свои развлечения, употребляя всю власть, которую ему дает новое государство и новая Церковь.

В основе нового порядка лежит приспособление, и Паскаль подвергает анализу его разные виды.

Он отмечает, что иезуиты приспосабливаются ко времени, а точнее, к Новому времени. Правда, сам Паскаль осуждает современность, не употребляя термин “Новое время”.

Изобретения Нового времени

Ян Колларт. Nova Reperta. Титульный лист. XVI век.

Иезуиты, как видит Паскаль, приспосабливаются к миру, к его разным обычаям, а говоря короче, ко всему. И во всех своих видах иезуитское приспособление утверждает человека во мнении о его свободе и силе.

Приспособление ко времени

Приспособление ко времени занимает очень важное место в этой картине. Христианская древность и Средневековье разоблачают несвободу, беспорядок и безвластие современного мира и человека. Что же с ними делать?

Как известно, общий принцип гнозиса есть смешение понятий. Отсюда следует принцип иезуитизма: ничего не запрещать, ничего не исключать, все принимать, придавая другой смысл. Такая адаптация на языке православного лжемиссионерства называется «воцерковлением» мира, культуры и т.п.

Значит, не надо спорить с Христианской древностью, моралью, врожденными понятиями. Надо все это приспособить к Новому времени, лишив древность законополагающей силы (Дела Апостолов законоположительны для нас. св. Феофан Затворник. Толкование Послания святого апостола Павла к ефесянам).

Поразительно точно пишет об этом английский католик времен Шекспира. Он сообщает в Рим, что иезуиты все соразмеряют со временем и ничего – с истиной (The Jesuits believed that everything should be according to the time and nothing according to the truth. Цит. по Zagorin P. Ways of lying. Cambridge (Mass.), London: Harvard University Press, 1990. – P. 199).

Моралью теперь руководят новые казуисты

У Паскаля иезуит говорит:

– Отцы церкви были хороши для морали своего времени; но они слишком отстали для морали нашего времени. Уже не они руководят ею теперь, а новые казуисты. Послушайте нашего отца Селло (de Hier., кн. 8, гл. 16, стр. 714), который в этом следует нашему знаменитому отцу Регинальду: «В вопросах морали новые казуисты предпочтительнее древних отцов, хотя они и более близки по времени к апостолам».[3, С. 117]

А как же слова самого Апостола? Например:

Итак желаю, чтобы жены, в приличном одеянии, со стыдливостью и целомудрием, украшали себя не плетением волос, не золотом, не жемчугом, не многоценною одеждою,  но добрыми делами, как прилично женам, посвящающим себя благочестию (1 Тим. 2:8-10).

Они тоже были вызваны обстоятельствами того – не нашего – времени.

– Лессий,– сказал патер,– отвечает вполне научным и удовлетворительным образом (De just., кн. 4, гл. 4, от. 14, № 114), говоря, что «эти места св. Писания были правилами только для женщин того времени, чтобы они служили своей скромностью к назиданию язычников».

Старые законы теряют силу

Столь же «научно» можно говорить и о подготовке к Таинству Исповеди. Паскаль беседует с воображаемым иезуитом:

– Но как же быть с тем, что сам о. Пето должен был признать в предисловии к своему Всенародному покаянию (стр. 4), – что «святые отцы, ученые и соборы единогласно считают несомненной истиной, что покаяние, приготовляющее к Таинству Причащения, должно быть истинным, постоянным, мужественным, а не расслабленным, сонливым и подверженным новым падениям и возобновлениям?»

– Разве вы не видите,– сказал он,– что о. Пето говорит о древней церкви? Но теперь это так не в пору (si peu de saison), выражаясь словами наших отцов, что обратное одно истинно.

Но ведь законы Церкви написаны на все времена? На это у иезуита есть ответ:

Законы церкви теряют свою силу, если перестали соблюдать их: «cum jam desuetudine abierunt», как говорит Филиуций. Мы лучше древних видим современные нужды церкви. Если с такой строгостью отлучать священников от алтаря, вы поймете, конечно, что тогда не будет столь большого числа обеден.

Церковь развивается, приспосабливаясь к современности, потому что, наконец, появились люди, понимающие ее современные нужды. Новые христиане плывут в потоке времени, приветствуя новое и отбрасывая старые законы, которые устарели только потому, что их перестали соблюдать.

Так Новое время начинает властвовать над Церковью, а иезуиты и над современностью (к ней они приспосабливаются), и над Церковью (ее они приспосабливают). Вот что значит соразмерять все со временем, а не с истиной.

Приспособление к миру

Изменение порядка состоит также в приспособлении к миру. Мир, с его новыми обстоятельствами, становится руководителем и мерой для Церкви.

Иезуит говорит у Паскаля:

Люди до того теперь испорчены, что мы, не имея возможности привести их к себе, принуждены идти к ним сами; иначе они вовсе оставят нас, они сделают хуже, они окончательно опустятся. И вот, чтобы удержать их, наши казуисты и рассмотрели те пороки, к которым люди более всего склонны во всех жизненных ситуациях с целью, не нарушая истины, установить правила настолько легкие, что надо быть чересчур требовательным, чтобы не остаться довольным ими; ведь главная задача, которую поставило себе наше Общество для блага религии, это – не отвергать кого бы то ни было, дабы не доводить людей до отчаяния.

Приходится применяться к человеку, чтобы он не огорчился, увидев свое бедственное и беспомощное положение. Любыми средствами его надо спасти от отчаяния, потому что он, как иезуиты знают по себе, не имеет веры, чтобы в своем несчастье обратиться к Богу. Его надо привести в Церковь, да так, чтобы он не чувствовал себя грешником.

Приспособление ко греху

Новый мир моды, развлечения и тирании страшен своей расположенностью к человеку. Он весь обращен к человеку, но это мир маловерия и греха, и поэтому мир замкнутый. Из него некуда бежать.

В новом мире нельзя не грешить, рассуждают иезуиты и современные нам модернисты и используют это утверждение не для осуждения мира, а для оправдания греха.

Вот что иезуит говорит у Паскаля о правилах относительно одежды женщин:

Мы не станем вовсе говорить о тех, у которых нечистые намерения, но относительно остальных Эскобар выражается следующим образом (тр. 1, пр. 8, № 5): «Если женщины наряжаются без дурного намерения, но только для удовлетворения естественной потребности тщеславия, ob naturalem fastus inclinationem, то это или только простительный грех или даже вовсе не грех». И отец Бони в своей «Сумме грехов» (гл. 46, стр. 1094) говорит, что «хотя бы женщина и знала о дурном действии, производимом тонко продуманным нарядом на тело и душу любующихся ею, украшенной богатыми и драгоценными одеждами, она, тем не менее, не грешит, пользуясь ими». И о. Бони приводит, между прочим, нашего отца Санчеса как разделяющего то же мнение.

Новый человек приспосабливается сам к себе

Тут мы подходим к важному выводу. В основе нового порядка лежит приспособление человека к тем условиям, которые он создает сам для себя.

Человек стал «новым», и теперь вынужден приспосабливаться сам к себе. Он непрестанно становится «самим собой», оправдывает себя сам или с помощью казуистов.

Роман Вершилло

Материал Приспособление впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Мы описали успехи, ошибки Блеза Паскаля, обсудили некоторые его понятия. Мы увидели, что иезуитизм, который обличает Паскаль, был приспособлением к новому миру и Новому времени.

Понятие «ослабленное Христианство» можно смело назвать основным у Паскаля. Он хотел понять и понял, как может быть ослаблено Христианство. Он выяснил, кому и зачем это ослабление нужно.

Ослабленное Христианство предназначено для нового мира и нового человека. Оно ослаблено настолько, чтобы его мог победить якобы сильный и свободный человек.

Начнем с общего впечатления

Непосредственно понятно, что есть строгое, неотмирное Христианство, а есть расслабленное, обмирщенное. Ослабление Христианства видно невооруженным глазом, по одежде, облачению, по поведению в храме и по облику храма.

И все-таки ослабление Христианства состоит не только в его малой эмоциональной напряженности, развязном поведении в храме и в городе. Это должно быть иное, чем в Христианстве, отношение к развлечениям, к богатству, к Таинствам Евхаристии и Покаяния. Ослабление Христианства также заметно по тому, что человек говорит и пишет, какие мысли ему нравятся, а какие он отгоняет от себя.

Суть же ослабления состоит в другом.

В чем суть ослабления Христианства?

Христианство слабеет оттого, что человек (христианин по имени) неожиданно становится сильным.

Люди уже слышали о Христианстве. Они знают о Христианстве, и им не нравится то, что они о нем знают.

Люди судят о Христе, и это уже совсем другое положение человека пред Богом. Теперь судья – это человек, а не Бог. Человек занял позицию относительно Христианства, и это позиция революционная.

Но, с другой стороны, у судящих о Христианстве довольно верное о нем представление. Они знают, что оно совершенно не от мира сего, мрачное, строгое, отвлеченное. И они никогда уже не поверят, что настоящее Христианство может быть слабым.

Значит, ослабить Христианство, то есть сделать его неопасным для веры человека в собственные силы, не так-то просто. Для этого нужна стратегия, которая включает в себя ложь о мире, человеке и Христе. И она требует борьбы с истинным Христианством.

Итак, суть ослабления состоит в том удивительном самообмане, когда человек, забывший о Христе, продолжает думать, что он христианин.

Ослабленное Христианство действует обманом и насилием

Оно не такое уж слабое, это Христианство-лайт. Новые люди забирают себе всю свободу творить в Церкви и насилие, и послабление по своему разумению. И все-таки новому человеку гораздо легче переносить новую несвободу (он ее любит), чем прежнюю несвободу (а ее он ненавидит).

Поэтому ослабленное Христианство имеет великую власть над людьми, но не над всеми. Оно совершенно бессильно в отношении христиан.

Ведь какие задачи стоят перед новым Христианством! Сколько всего нужно переменить!

Человек ничтожен, несвободен и несчастен в мире. Его пугает определенность и неопределенность. Его мучает то, что он знает, и еще более – то, чего он не знает. Он может забывать на время о своих несчастиях, но действительность все время ему о них напоминает. И со всем этим новое Христианство должно как-то справиться.

Иезуиты избавляют людей от страха Божия

И тут выступают иезуиты, избавляя людей от страха Божия. Для этого они отнимают у Христианства три страшных средства: чудо, тайну и авторитет.

Под «тайной» подразумевается подчинение ума «непонятным» догматам.

«Чудо» здесь – благодать и вера в благодать.

А авторитет – это власть истины над душой, и вытекающий отсюда порядок в мире, Церкви и государстве.

Ослабленное Христианство справляется с бедствиями человека человеческими силами и расчетом. В этом его сила. Но такое спасение – просто обман, бесполезные труды. И в этом его бессилие.

Следовательно, ослабленное Христианство считается сильным или слабым в зависимости от веры или неверия в человеческие силы.

Изменение самого порядка

От ослабленного Христианства следует перейти к следующему вопросу: что остается от порядка в Церкви, если Христианство ослаблено?

Паскаль глубоко судит о порядке и беспорядке в Церкви. Он говорит не о том, что плохи отдельные люди, иезуиты, которые то или иное делают неверно. Он говорит о новом порядке, внутри которого теперь существуют хорошие и плохие христиане.

Паскаль приводит слова иезуитов о себе самих: «Они изменили лицо христианства». А ведь это очень поразительно, когда изменяют Христианство, пусть это и привычно для современного человека.

Значит, есть лица, которые поставили себя в разряд руководителей Христианства. А это уже не изменение обычаев или даже догматов. Изменяется сам порядок.

Паскаль верно отмечает:

Те, кто любят Церковь, сокрушаются, что портятся нравы, но по крайней мере законы остаются неприкосновенны. Но эти (иезуиты. – В.Р.) посягают на законы. Сам образец испорчен.

Испорчены не только нравы, обычаи и вера. Испорчен суд и устранен страх Божий. Испорчен сам закон, и по новому закону христиане – лишние в Церкви. Иезуитам

мало того, что они принесли в наши храмы такие нравы, templis inducere mores. Они уже не просто хотят, чтобы их терпели в Церкви, но поскольку они стали сильнейшими, то желают изгнать других…

Растление ума и сердца

Растление ума и сердца касается теперь всех. Паскаль пишет о присяге, которую заставляли подписать его друзей – янсенистов:

Иезуиты либо внушают вам заблуждения, либо заставляют поклясться, что вы их разделяете, и ввергают вас либо в заблуждение, либо в клятвопреступничество, и растлевают либо ум, либо сердце.

Паскаль верно оценивает тактику управления сознанием. Надо вовлечь либо в преступление, либо в компромисс с преступлением. Понуждают неверно мыслить (растление ума) или поступать вопреки совести (растление сердца).

Итак, мы имеем два ключевых высказывания Паскаля:

• Испорчен образец.
• Христиан изгоняют из Церкви, то есть заставляют их участвовать в преступлении или с ним мириться.

И вот, наконец, самое главное: этот испорченный образец продолжает именоваться “Христианством”, “верой”, “Церковью” и “святостью”. И это именование навязано обманом или силой.

Поэтому Паскаль и пишет, что иезуиты хотят стать святыми:

Они не могут обладать беспрерывностью и мечтают о вездесущности, поэтому разносят порчу по всей Церкви, чтобы самим стать святыми.

Почему Паскаль вдруг говорит о святости? Потому что власть слабого Христианства – особого рода, и о ней нужно рассудить.

Новый порядок

Нам будет легче начать с рассуждения о новом идеологическом государстве.

Оно признает свободу людей, но усваивает всю эту свободу себе, но не гражданам. Именно новое тираническое государство Паскаль отвергал как носителя только силы, но не правды. А мы будем отвергать антигосударство как силу революционную.

Новая Церковь тоже становится революционной силой. Она дает людям насильно то, чего они хотят: ересь, развлечение, свободу. Расчет здесь понятный: иезуиты знают, что люди испытывают отторжение от Христианства с его строгостью. Они просто уйдут из Церкви, если не ослабить Христианство.

Христиан по имени пугают не сами вещи, а имена вещей: «грех», «заповедь», «догмат». По сути человек настолько слаб и развращен, что он только и ждет того, чтобы нарушить закон и отвергнуть догмат. Так иезуиты оценивали человеческую природу, и они не так уж ошибались.

Значит, чтобы люди пришли в Церковь и из нее не уходили, нужно изменить имена вещей так, чтобы они перестали пугать.

Люди хотят грешить и развлекаться, иметь свободу мнений? Значит, надо дать им возможность делать все это, называя именем «христианства». Вот так новая церковь сама становится главным и по сути единственным отступником от истинного Христианства, а люди только следуют за этими революционерами, насильно или свободно.

Так в Новое время в новом мире достигается новая власть над новыми людьми.

Успех нового порядка

И так ослабленное христианство становится социальной силой в развращенном обществе. Оно становится очень популярным.

От Паскаля не скрылась эта сторона нового христианства. Он пишет о том, что у иезуитов храмы полны прихожанами:

– Отец мой, как эти правила привлекут народ в ваши исповедальни!

Иезуит признает:

– Еще бы. Вы не поверите, сколько их приходит: «Мы подавлены и, так сказать, притиснуты толпой наших исповедующихся, paenitentium numero obruimur», как сказано в Изображении нашего первого века (кн. 3, гл. 8).

Но этот успех нельзя измерить старыми мерками. Это рациональный расчет, где мерой успеха является сам успех, а не истина и заповедь.

Человек сам решает: что считать успехом и что – не успехом. И тут овладение человека своим сознанием сыграло ожидаемо злую шутку. Если мы проповедуем Христианство только по имени, то и обращаем христиан только по имени, а не на самом деле. И наши «достижения» тоже только так называются, а каковы они на самом деле, разобрать никак нельзя.

Новая власть бессильна

Продолжим сопоставление новой церкви с новым государством.

Государство, которое объявляет нравственное безнравственным и наоборот, не имеет никакой власти в собственном смысле (Рим. 13:1-2).

То же и в Церкви, где также никому не дана власть разрушать Церковь, растлевать ум или совесть. Никому не позволено называть вещи по своему усмотрению. Вещи надо именовать по их сути и словами всеми принятыми и понятными.

Пред Богом власть беззаконников бессильна, и те, кто подпали под их владычество, никогда не найдут себе порядок и покой.

Христианин по имени будет колебаться между отчаянием и развлечением. Как всякий язычник и неверующий, он остается в естественном для человека бедственном положении. Для исправления бедствий все его средства бессильны, и всесильны лишь обман и порок.

Роман Вершилло

Материал Ослабленное Христианство впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.