Сама по себе статья С. Синельникова, совершенно ученическая по уровню знакомства с материалом, не заслуживает не только обсуждения, но, на наш взгляд, и публикации под именем научной. Однако заблуждение, в ней развиваемое, настолько типично для нашего времени, что придется уделить ей некоторое внимание.

Отметим для начала большое развитие культуры в сравнении с прошлым. Если раньше фонвизинский недоросль откровенно признавался, что ему наука на ум нейдет, то теперь Митрофан спешит поучаствовать в борьбе с православной “ограниченностью и некультурностью”. Ранее мы сталкивались с аналогичной защитой о. А. Кураевым¹ масс-культуры. Приходит на память и апология науки и образованности одним совершенно безграмотным софистом, о чем можно прочитать в нашей заметке “Трехгрошовая философия Балытникова и Иванова“. Так и здесь: перед нами дешевый во всех отношениях способ посеять смущение в среде православных: дескать, что это вы, лапти, философию не уважаете?

Конечно, в наше время наука, образованность и культура нуждаются в защите, и прежде всего от либерального сверхгосударства с его “Болонским процессом”, от олигархического бизнеса и от масс- и контр-культуры. Чего стоит недавний научно-политический скандал с фильтрами Виктора Петрика и госпрограммой “Чистая вода”. Но, во-первых, кажется, что заниматься этой апологией должны люди мало-мальски образованные, а во-вторых, люди мало-мальски честные, которые не будут усматривать в православных христианах причину проблем современной науки и культуры.

Философия и псевдофилософия

С. П. Синельников, видимо, считает, что “философия – она и в Африке философия”, и поэтому приводит подряд цитаты из Святых отцов и богословов-модернистов. Из них создается впечатление, будто и Святые отцы, и современные богословы говорят об одной и той же философии. Наш автор не демонстрирует осведомленности о том, что Святые отцы говорили о классической философии Гераклита, Платона, Аристотеля, Цицерона, а перечисленные им С. Л. Франк, о. Иоанн Мейендорф и о. Киприан (Керн) говорят о философии Нового времени, то есть о Канте, Гегеле, Шопенгауэре, Ницше, Бергсоне…

А между тем это отличие радикальное. Мы потому и придаем такое значение этому вопросу, что философия гораздо глубже, нежели политика, частные науки, культура и технология, отвечает на вопросы об условиях человеческого существования. Философия должна отвечать на вопросы о сущности, об основаниях бытия, указывая тем самым на смысл жизни. Философия призвана учить о порядке в тварном мире и о том, что источником порядка в человеческом обществе является порядок в душе человека, предстоящего пред Богом.

Подлинная философия говорит о сути бытия, и это позволяет ей давать определения и нравственную оценку людям и обществам. Афинский законодатель Солон говорил: Очень трудно увидеть невидимую меру истинного суждения, и все же только она содержит в себе верное разграничение всех вещей. Гераклит учил: Все человеческие законы зависят от одного, Божественного: он простирает свою власть так далеко, как только пожелает, и всему довлеет, и все превосходит.

В этом же ключе Платон и Аристотель указывают, что человек может быть мерилом общественного порядка, потому что Бог является Мерой для его души. Именно этот смысл несет в себе изречение Гераклита о том, что здравый рассудок – у всех общий.

Лжефилософия губит души

И уже в античности было известно, какой вред наносит ложная философия. Тот же Гераклит указывает, что, хотя разум общ, большинство живет так, как если бы у них был особенный рассудок. Соответственно, ложная анархическая философия софистов порождена беспорядком в душе человека. И этот беспорядок состоит в забвении о Боге. В свою очередь ложная философия порождает тоталитарный или либеральный беспорядок в обществе.

Поэтому спутать одну философию с другой – значит буквально погубить себя и других. Именно это и происходит, конечно, не только в микроскопических масштабах статьи С. Синельникова, но и на широких просторах мировой истории. Американо-немецкий философ Э. Фогелен анализирует язык немецкой философии и приходит к выводу, что он насквозь мифологизирован в отличие от языка Христианского богословия и классической философии. Здесь термины “личность”, “сущность”, “развитие” и т. п. значат нечто совершенно иное, нежели означали на протяжении тысячелетий в богословии и философии. Такая подмена терминов отрезает любую возможность понимания и взаимопонимания, поскольку философ произносит слово “личность”, а подразумевает совсем не личность. Под влиянием немецкого идеализма то же происходит и во всей европейской мысли. Мы наблюдаем это сплошь и рядом у В. С. Соловьева и др.

С. Синельников призывает не страшиться такой гибели человека и общественного порядка. Он даже дважды цитирует смелое высказывание о. Киприана (Керна) о том, что невелика цена той духовности, которая может пострадать от соприкосновения с философией или уменьшится от знакомства с литературой. Трудно понять, почему автору эти слова кажутся столь неотразимыми. Само собой разумеется, что лжефилософия и лжекультура могут повредить человеку, чему служат доказательством воззрения самого о. Киприана, который, например, развивает совершенно потустороннее учение о том, что генеалогия человека восходит… к тому Небесному человеку, с которым Логос Божий предобручен в вечности; Превечное небесное человечество есть самая онтология учения о человеке, изначальная «усия» человека божественна (цит. по статье о. Михаила Помазанского “Соблазны философского “творчества” в богословии“).

Философия или софистика?

И именно в этой подмене философии современной софистикой состоит главный методический недостаток статьи С. Синельникова. Конечно, в Новое время тоже можно найти образцы здравой философии, например, у Лейбница, однако подход С. Синельникова исключает всякую возможность различить здравое от нездравого в одной фантастической “философии”.

Что, например, подразумевает о. Иоанн Мейендорф под словом “философия”? Отнюдь не Платона с Аристотелем, а неотомизм Этьена Жильсона. Что такое философия для С. Л. Франка? Это догматический вариант ницшеанства, о котором Святые отцы и знать не знали. Чему учат сегодня митр. Иоанн Пергамский или еп. Игнатий (Мидич)? Тому же ницшеанству, только в обработке экзистенциализма. Философия, бытующая в модернизме под псевдонимом “апофатического богословия”, это гностическое учение Мейстера Экхарта.

Отрицание сущности

Общим для этих философских учений является отрицание сущности. Одни заменяют Сущность Божию “существованием” в духе экзистенциализма, другие говорят прямо о “Божественном ничто”, о несуществовании, об абсурдности и противоречивости основания бытия. Из этого вытекает и адогматизм, и атеизм, и невозможность давать определения, и отрицание субстанциональности души, а в области Церковной и социальной – отрицание порядка, бунт против Бога и власти, Церковной и государственной.

И что же, это та самая философия, что у древних? Ничуть не бывало.

Да, древняя философия была языческой. И св. Иоанн Дамаскин учил:

Будем исследовать также и учения языческих мудрецов. Может быть и у них мы найдем что-либо пригодное и приобретем что-либо душеполезное, ибо всякий художник нуждается в некоторых инструментах к совершению устрояемого. И царице свойственно пользоваться услугами служанок. Поэтому мы позаимствуем такие учения, которые являются служителями истины, но отвергнем нечестие, жестоко владевшее ими и не воспользуемся дурно хорошим.

Святые отвергали нечестие, жестоко владевшее древними философами: учение о несотворенности материи, например. Учением же о бытии и сущности можно было воспользоваться в изложении догматов, чему пример слово “единосущный” из Символа веры. Но если мы отвергнем нечестие, жестоко владеющее современными философами, то в остатке не получим вообще ничего, кроме трагической пустоты, над которой модернизм стремится подвесить беспомощного и безверного человека.

Известны слова св. Феофана Затворника:

У нас самое опасное заблуждение то, что позволяют себе вольность и даже ложь в том, что вера и наука – две области решительно разъединенные. Дух у нас один. Он же принимает науки, и напитывается их началами так же, как принимает веру и проникается ею. Как же можно, чтобы они не приходили в благоприятное или неблагоприятное соприкосновение здесь? Притом же и область истины одна.

Значит, для православного Христианина не может быть безразлично, что современная философия и порожденное ею модернистское богословие совершают фундаментальное надругательство над истиной. Вот о чем следует ревновать, а не о философии, науке и культуре, в которых безнадежно смешаны истина и ложь, добро и зло.

Роман Вершилло

1. Физическое лицо, выполняющее функции иностранного агента. Лишен сана в 2023 году. ↩︎

Материал Новая философия под защитой Митрофанушки впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

В этой мифологизации Христианства модернизм не оригинален и как обычно слепо воспроизводит патологические воззрения Нового времени, новой науки, политики и культуры.

Миф пронизывает насквозь все Новое время – в отличие от Средневековья, и не удивительно. Можно даже выделить один сверхмиф современности. Согласно немецкому философу Одо Маркварду – это  миф о непреодолимом прогрессе истории к свободе, выраженный в виде либерально-освободительной философии истории (Odo Marquard. Farewell to Matters of Principle. 1989).

В этой “новой мифологии” Нового времени можно видеть одно из основных проявлений “ре-дивинизации” мира, то есть возвращения к язычеству на новом уровне.

Как и ранее в нашем анализе, обратимся к американо-немецкому философу Эриху Фогелену. В цикле лекций 1964 года “Гитлер и немцы” он говорит об идейной и нравственной слепоте, которая поразила Германию и немцев задолго до Гитлера и которая сделала для них приход Гитлера незаметным, как будущий приход антихриста. Э. Фогелен стремится выяснить, почему немцы, по их словам, не поняли опасности нацизма и позволили ему придти к власти.

Фогелен анализирует язык немецкой философии и приходит к выводу, что он насквозь мифологизирован в отличие от языка Христианского богословия и классической философии. Здесь термины “личность”, “сущность”, “развитие” и т.п. значат нечто совершенно иное, нежели означали на протяжении тысячелетий в богословии и философии. Такая подмена терминов отрезает любую возможность понимания и взаимопонимания, поскольку философ произносит слово “личность”, а подразумевает совсем не личность. Под влиянием немецкого идеализма то же происходит и во всей европейской мысли. Мы наблюдаем это сплошь и рядом у В.С. Соловьева и др.

Философ Ганс Блюменберг (Blumenberg. Arbeit am Mythos. 1979) также указывает на мифологическое основание немецкого идеализма. По его мнению, это “окончательный миф”, который создается для того, чтобы устранить все остальные мифы. Этот миф должен увенчать собой Просвещение человечества, избавить человека от всех метафизических и нравственных сомнений и разрешить проблему отношения субъекта к действительности. В этом мифе познающий субъект окончательно утверждает свою ответственность и власть над предметом познания, то есть свою абсолютную свободу. Блюменберг отмечает: Эта история не может быть подвергнута проверке, в ее доказательство нет свидетелей и свидетельств, но она обладает высочайшим из философских достоинств – неопровержимостью. Заметно, что этот миф совпадает со “сверхмифом” о непреодолимом прогрессе истории к свободе.

Какая же из философско-мифологических систем наилучшим образом отвечает этой “абсолютной свободе”? Согласно Фридриху Шлегелю, это спинозизм, знакомый нам по учению Л.Н. Толстого, В.С. Соловьева и др. модернистов и атеистов. В “Разговоре о поэзии” Ф. Шлегель говорит устами одного из участников диалога: В Спинозе вы найдете начало и конец всякой фантазии, универсальную основу и почву, на которой смогут успокоиться все стороны вашей индивидуальности. Как правильно отвечает современный литературовед Николас Халми, чтобы успокоиться в этом мире, абсолютное “я” необходимо требует бесконечной субстанции (The Genealogy of the Romantic Symbol. 2007).

Э. Фогелен считал, что в немецкой, и шире – в европейской – мысли совершился переход от богословия и философии к мифологии, и поэтому уже невозможно вернуться к пониманию Истины. Философия утрачена как инструмент для ответа на вопрос о сути бытия, а богословие – как учение, отвечающее серьезно на всерьез заданные вопросы о Боге.

Романтизм утверждал со своей стороны мифологичность. т.е. религиозность любого поэтического акта сознания. Романтический символ становится отдельной сущностью, странным существом, которое обитает в мире людей и в мире идей одновременно и нераздельно. Гетевское определение символа гласит: “единичное означающее универсальное, не как сон и тень, а как живое и мгновенное откровение непостижимого”. Далее Гете естественно добавляет, что “идея остается вечно и бесконечно действенной и недостижимой в образе” и она не может быть выражена в слове.

Этот переворот непоправим, и в нем Фогелен видел корень современных бед. Он говорил в “Гитлере и немцах”: Конечно, разобраться в том, что происходит вокруг нас, можно только осознав свое предстояние пред Богом и обладая при этом адекватными выражениями для этого осознания. Разумеется, эти адекватные выражения можно найти в классической философии, во всей истории Христианства, в схоластике, в гуманистической философии до XVIII в. Однако идеологи взяли из классического и Христианского словаря выражения этого предстояния и перетолковали их так, что они теперь успешно предотвращают знание о предстоянии пред Богом. В результате слова изменили свое значение.

Поэтому очень непросто сегодня говорить о самом важном: например, об истине существования, о свободе существования под властью Бога, о разуме, как органе познающем трансцендентное бытие, о духе и многом другом. Непросто потому, что все эти выражения идеологизированы. Со времен Христиана Вольфа (1679-1754) и Канта мы имеем немецкий словарь для решения этих проблем, разработанный в эпоху главенства идеологий, и поэтому с самого начала заряженный романтическим и просвещенческим гнозисом.

Поэтому невозможно произносить слова “интеллект”, “дух” или “разум” и ожидать, что их поймут так, как их понимал Платон или средневековые богословы. Из немецкого языка исчез целый пласт выражений, созданных специально, чтобы разъяснить и выразить предстояние человека Богу. И если вы произносите слово “разум”, вам будет очень трудно добиться, чтобы слушатели поняли вас не в кантовском смысле. Или если вы говорите слово “дух”, то вас будут понимать в гегелевском смысле, если вы не приложите чрезвычайные усилия к противоположному. В обществе эти выражения утратили исконный смысл, и он мертв в социальном смысле.

Вдумаемся в ситуацию, описанную Фогеленом: после двадцати с лишним веков как было впервые определено понятие о сущности, теперь этому понятию придается чисто метафорическое, т.е. мифическое, значение. После тысячелетий, когда люди понимали, что они говорят и что утверждают, и единственной их целью было понять именно то, что они сами говорят, теперь все это исчезает из поля зрения идеологов и их несамостоятельных последователей. Разумеется, это гигантский регресс, возвращение в доисторические времена, от религии и философии – к мифологии, объединяющей в себе в беспорядке то и другое.

Отныне становится принципиально невозможна истинная и прямая речь о Боге и о сущности. Чтобы сказать что-либо о Боге, необходимо прибегнуть к той или иной мифологии. Невозможно, и даже запрещено, говорить о Боге прямо и без притчи (Ин. 16:29).

Возникает вопрос о причинах такой революции. В самом деле, чем людям Нового времени плохо жилось с прямой речью о сущности и почему возникает вдруг нужда заменить ее метафорой? Чем возместить этот гигантский регресс в понимании сути человеческого существования?

Мы понимаем, благодаря анализу Фогелена, что в Новое время происходит “ре-дивинизация” мира, соединение в беспорядке священного и мирского.

Новая философия и новое богословие более не способны истолковать предстояние пред Богом, то есть они не выполняют своей объясняющей функции. Взамен этого они обслуживают миф об абсолютной свободе человека, а для этого не нужна никакая работа по толкованию и пониманию.

Иными словами, новая философия и новое богословие уже ничего реального не описывают, и они вообще не дают прямых ответов ни на какие существенные вопросы. Они не толкуют даже либеральный сверхмиф, поскольку в нем нечего толковать, а просто становятся частью этой новой мифологии, принимая этот миф на веру.

То, что было до этого разделено, а разделено было, потому что было точно определено, теперь смешивается в единое целое адогматическое мировоззрение. В этом мировоззрении уже отсутствует различие Божеского от человеческого, общественного от личного. Невозможно уже отделить учение о Боге и учение о заповедях. Все теперь – одно и то же, и весь мир – нерасчлененный монолит единой сущности, а мифологическим истолкованием этого монолита служит нерасчлененный монолит модернистских воззрений.

Модернизм признает, что о Боге можно говорить обыденной речью, потому что обыденная речь незаметно для говорящих околдована идеологиями Нового времени. Так, обыденное речение “Бог у меня в душе” означает: “мою веру нельзя выразить словами, я свободен от ваших воззрений и поэтому оставьте меня в покое”. И это не просто бытовое суждение человека, который не хочет спорить о вере: это отсылка к мифу об абсолютной свободе человека.

Приняв мифологическое воззрение на Христианство, модернисты оказываются внутри беспорядка, от которого ищут спасения в той же мифологии. Отбросив точные определения, модернисты погружаются в мифологию, с ее верой в тотальную чудесность и магичность мира, и эта тотальность служит им объяснением происходящего с ними и с миром. Такое погружение в миф отрезает для человека все пути к пониманию, к общению с другими и к доказательству чего бы то ни было, и в то же время – миф дарует своим адептам неуязвимость перед лицом истинных аргументов и Божественного авторитета Писания и Предания.

Для разумного человека – это путь к безумию, потому что он отрезает возможность постижения человеком не только Божественных истин, но и своей собственной сущности. А для мифологического сознания новая мифология – это спасительный путь к абсолютной свободе, потому что оно и не стремится к постижению истин. Для мифологии метафизический и нравственный беспорядок или откровенное безумие не являются недостатком, потому что в мифе все познается цельно и безразлично.

Так и современная философия не отличает сущность от не-сущности. Адогматическая разрушительная работа о.П. Флоренского и других привела к тому, что в богословии не осталось никаких определений, никаких различий между понятиями, и все оказалось растворено в одной безграничной и бесформенной “религии”.

Здесь нет никаких противоречий, ничто ничему не противоположно, и это весьма комфортно для недумающего человека. Если принять адогматический тезис, то все отличия становятся лишь видимостью. Тогда невозможно ничего передать другому или хотя бы для себя установить хоть какую-нибудь истину.

В результате, богословие и философия утратили свои подлинные цели, и единственной их целью стала удобная жизнь, или, точнее, просто жизнь, как она есть.

Модернизм утверждает, что человек может вступать с Богом в любые отношения, и притом то в одни, то в другие по своему усмотрению. И всё это продолжает именоваться “Православием”, как бы оно ни учило о Боге, потому что уже принципиально невозможно отличить истину от лжи, Православие от ереси и т.д. Поэтому при слове “Православие” православному интеллигенту первым делом приходят на ум митр. Антоний Сурожский, о. А. Шмеман, митр. Каллистос (Уар), и можно разбиться в лепешку, объясняя, что ты имеешь в виду Православие Апостолов и Вселенских соборов.

Чтобы как-то защититься от этой подмены, архиеп. Аверкий (Таушев) предлагал: Так много теперь злоупотребляют священным именем “Православия”, что является необходимость к первоначальному термину “Православие” прибавлять еще: “истинное” – истинное Православие, истинно-Православная Церковь, истинно-православный христианин. Но ведь дело не в словах, а в универсальном мифологическом подходе, и в наши дни любое наименование подвергается мифологическому “осмыслению”.

И всё это мы именуем “философией”: любую глупость и безумие Ницше, Бергсона, Габриэля Марселя… Причем глупость и безумие не по нашим, а по их собственным словам.

Всё это ставится вместо твердо определенной истины. А почему? Потому что “мы так хотим”, и “наше хотение есть закон”, поскольку миф “дал нам власть над предметом познания”.

Абсолютно свободные безумцы навязывают свое безумие обществу и Церкви в качестве обязательной нормы, где любая попытка понять осуждается как преступная.

Например, Святые отцы говорят о сущности и личности, а их понимают так, как будто это терминология модернизма и новой философии. При таком прочтении Святоотеческие тексты становятся по большей части бессмысленными, но для мифологии это не беда.

Почему, скажем, о. Иоанн Мейендорф с таким удивлением отмечает, что как нечто само собой разумеющееся, Томос [1341 г.] дважды отмечает различие в Боге сущности и энергии? Это различие было известно уже Аристотелю, и, если понимать значение слов “сущность” и “энергия”, без этого различения невозможно понять и страницы из Евангелия. Но о. И. Мейендорф знаком лишь с современным ему мифологическим толкованием этих терминов, и поэтому так забавно удивляется смелости Отцов собора 1341 г.

Так в Новое время исчезает возможность правильно понимать даже правильные вещи и спасительные истины, изложенные прямым текстом. И если ты пишешь против модернизма, то заранее приходится считаться с тем, что модернисты будут читать твой текст в модернистском ключе, а не в православном.

Некогда Христианские мученики свидетельствовали о Христианстве делом не потому, что они не могли изложить убедительно истины Христианства, и тем победить своих мучителей, а потому что все речи о Боге язычники перетолковывали в языческом смысле, и слова христиан выглядели в их глазах бессмыслицей или же богохульством.

Как тогда, так и сейчас у христиан нет общего языка с последователями новой и старой мифологии. Мы говорим прямо, а нас понимают, как будто мы говорим иносказательно, в рамках мифа.

Так существует ли та власть, которая бы заставила модернистов понимать Христианское учение по-христиански? Да, эта власть, конечно, существует: она в душе каждого человека. И если бы он хотел понять истинно, то не понимал бы мифологически.

Но поскольку человек сбрасывает узду понимания и устремляется к свободе понимать что угодно и как угодно, та же власть Истины над душой преображается во власть Суда.

Роман Вершилло

Материал Новая мифология против вечной Истины впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

naturphilosophie (философия природы.- нем.) – направление философской и естественнонаучной мысли нач. XIX в. Н. вызвана к жизни стремлением найти единое объяснение фактам природы и сознания. Это объяснение должно было превзойти своей универсальностью и динамизмом предшествующие философские и научные теории.

Н. возникла в Германии и связана, прежде всего, с именами Ф. Шеллинга и Г. Гегеля. К ним следует добавить также И.В. Гете в качестве естествоиспытателя. В лице Ф. Баадера мы имеем “христианского” натурфилософа, оказавшего в этом качестве влияние на религиозно-философскую мысль.

Н. признает, что в мире существуют различные разряды существ, категории и сущности, но призывает рассматривать все это разнообразие как единую картину, увиденную скорее глазом художника, а не метафизика. Неслучайно Н. возникает в момент расцвета романтизма в искусстве.

В Н. мир предстает как огромный (не обязательно человекоподобный) организм, внутри которого камни, растения, животные и люди, плоть и дух взаимодействуют в живом единстве. Природа приобретает черты одухотворенности, поскольку Н. полагала ее внутреннюю сущность чисто идеальной и духовной. Природа – это зримый дух, а дух есть незримая природа (Шеллинг). В этом был найден, как считалось, ответ на извечное противопоставление духа и тела, поскольку для Н. и дух и плоть имеют одинаково духовную природу, одинаково выражают сущность бытия.

Н. представляет собой органическую и динамическую философию в отличие от атомистической и механистической. Вслед за Спинозой, Н. категорически не различает дух и материю, считая их лишь двумя модусами одного бытия. Н. добавляет к абсолютно неподвижному миру Спинозы “жизнь” как процесс целесообразного изменения, в котором, например, дух рождается из материи.

Именно в среде натурфилософов впервые возникает поэтический миф “эволюции” живых существ за счет присущей им внутренней жизненной силы. Природа впервые начинает восприниматься как самоорганизующаяся, и в этом Н. совпадала с атеистическими и зарождающимися естественнонаучными воззрениями. Природа должна рассматриваться в соответствии с ее внутренними имманентными законами. Шеллинг писал: Действительность природы проистекает из нее самой – она есть свое собственное произведение. Природа есть целое, которое организовано из себя самого и собою.

Единство мира – живой и неживой материи, духа и тела, Бога и человека – утверждалось задолго до Н., однако как в философии Спинозы, такой мир как целое мог быть только неподвижным монолитом. Если такое единство вдруг начинает восприниматься как “живое”, то только благодаря метафорическому поэтическому употреблению слова “жизнь”. Это уже не философия, и не наука, а род литературы. Однако, натурфилософы, как свой основополагающий метод, избрали именно это методическое приложение языка органической жизни к метафизике. Они игнорировали ту очевидную истину, что естественнонаучный язык вносит с собой свои смыслы, свою связь понятий, которая является ложной для богословия и философии.

В присущей ему туманной манере Ф. Баадер пытался примирить тотальность и движение: Поскольку бытие как таковое присуще лишь тотальности, или единству, то есть оно покоится, постольку, пока подобная его завершенность не отменена, не может иметь места движение, становление или явление, формирование, то есть явление, движение, жизнь могут выступить лишь в расчленении. Ибо явление относится к существу как становление к бытию, Лишь бытийствующее становится, или является, и лишь становящееся, или являющееся, бытийствует. Если целое не становится, не движется, то оно не может являться, не может и становиться. Всякое движение есть движение членов целого, есть движение внутри одного организма. На самом деле движение в натурфилософии является мнимым. Если все является единым, то ничего в полном смысле нового появиться не может. То, что движение происходит “внутри”, ничего не объясняет, а лишь рождает фантастический образ.

Н. призывает изучать эту мифическую духовно-материальную природу именно как целое. Гете пишет: В деталях нельзя найти никакого различия между человеком и животным. Напротив, человек в высшей степени родствен животному. Лишь в своем единстве каждое существо представляет собой то, что оно есть, и человек является человеком даже благодаря форме и характеру последнего сустава на мизинце своей ноги. Казалось бы, что Гете утверждает сущностное отличие человека от природы? Ничего похожего! Гете делает такой вывод: Вот почему каждое существо – это лишь оттенок звука в великой гармонии, его нужно изучать в общем и целом, ибо в отдельности оно только мертвая буква.

Гете пришел к своим натурфилософским воззрениям путем озарения, поэтического видения. Он, как известно, считал, что все растения развились из одного “пра-растения”, и что все части растения происходят из “пра-органов”. Этот же принцип Гете находил всюду: Какая пропасть лежит между черепом черепахи и слона! И все-таки даже здесь мы можем установить ряд промежуточных форм, связующих обоих. Явление, которое никто не станет отрицать, рассматривая организм целиком, можно проследить на маленькой его частице. Мы можем окинуть взором воздействие живой природы во всей его совокупности; мы можем, наоборот, расчленить то, что осталось от ее уже отлетевших духов. Она останется всегда неизменной, всегда достойной нашего непрерывно возрастающего изумления.

Материал для смелых фантазий Шеллингу представляли новейшие научные открытия его времени. В частности, на него повлиял химик И.В. Риттер (1776-1810), искавший связи между гальванизмом и химией. Н. в свою очередь оказала сильное влияние на ученых своего времени: того же Риттера, биолога Л. Окена, великого физика Г.Х. Эрстеда, считавшего все предметы материализовавшимися идеями, и др.

Тем самым, Н. одновременно выходила за пределы философского умозрения и переходила, как одна из составляющих частей, в то научное мировоззрение, которое господствует в настоящее время. Сегодня единство природы воспринимается как обыденное и не осознается как фундаментальная концепция. Однако для своего времени этот взгляд был революционным.

Натурфилософия и богословский модернизм

Натурфилософия оказала значительное влияние на модернистское религиозное сознание не только указанными фантастическими безрелигиозными воззрениями, но и своим методом. Н. извлекает идеальное из многообразной реальности, а не выводит действительность из идеала. Понятно, насколько важным это различие становится в богословии! Модернизм отвергает Богооткровенные догматы, как точку отсчета для мысли, и стремится извлечь Откровенную истину из пестрого собрания фактов жизни и сознания.

Под влиянием Ф.М. Достоевского модернизм приобрел в России черты психологизма, что, однако, не уменьшило влияния натурфилософии. Например, вопреки своему наименованию “нравственный монизм” – учение не нравственное и даже не психологическое. Митр. Антоний (Храповицкий) вводит понятие “любви” в особом метафизическом смысле, где “любовь” – не нравственное деятельное чувство, а некая соединяющая сущность. В учении митр. Антония даже Искупление совершается через действие этой силы. “Любовь” здесь – такая же мнимая сила (или связь), как “эволюция”, теплород, эфир, бергсонианский “жизненный порыв” или “радиальная энергия” Т. де Шардена.

Не менее важным заимствованием из натурфилософии следует считать учение о живом и личностном единстве всей природы. Это воззрение мы впоследствии обнаружим в разных видах учения о “всеединстве”. Отсюда проистекает желание модернистов “увидеть картину в целом”, например, окинуть Церковь одним взглядом.

Модернизм, а особенно “нравственный монизм”, обязан Н. непрестанно возникающим образом “организма”. Этот образ в чисто натурфилософском духе считается модернистами имеющим свою объяснительную и доказательную силу. Поэтому они через образ “организма” превратно толкуют учение о Церкви, Таинствах и догматах. Следует отметить влияние натурфилософского образа “организма” на политические и государственные воззрения модернистов.

Данная органическая образность присутствовала ранее в каббале. Среди прочих предшественников Н. можно назвать алхимиков, описывавших “тайны бытия” в химических терминах, а также швабских пиетистов (2 пол. XVIII  в.). Пиетист Ф.-Кр. Этингер писал: Язык Бога – это притяжение и отталкивание. Или: Химия и теология – не две разные вещи, а одна.

Также наблюдается родство модернизма и Н. в отношении поэтического метафорического употребления терминов. Например, о. А. Мень готов принять язык эволюционной теории для изложения учения о сотворении мира Богом. Он готов принять, собственно, любой набор терминов для изложения Христианского вероучения, видя в этом лишь риторический прием. При этом он игнорирует тот факт, что для богословия применим только язык Священного Писания.

Фантастическую систему Тейяра де Шардена также следует расценивать не как попытку “христианского синтеза”, а как запоздалый рецидив “натурфилософской” болезни.

Источники

• Routledge Encyclopedia of Philosophy. London: Routledge
• Людвиг Э. Гете. М.: Молодая гвардия, 1965
• Medawar, P.B. Critical Notice // Mind. 1961. LXX (277) PP. 99 – 106
• Баадер, Франц. Фрагменты//Эстетика немецких романтиков. М.: Искусство, 1987

Материал Натурфилософия впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.