Реплика Романа Вершилло, главного редактора сайта Антимодернизм.ру.

🔍 Канал в Телеграмм — https://t.me/anti_modern
🔍 Группа ВКонтакте — https://vk.com/antimodernism

Роман Вершилло

Материал Говорить правду – так ли это просто? Так ли это бесполезно? впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Подведем итоги главы “Судим о сущности по словам“. В ней мы говорили о том, как слово обозначает сущность вещей.

Мы говорили о слове произносимом, которое сообщает мысли говорящего, естественно изливающиеся из ума, то есть души, сущности говорящего.

Исходя из этого определения, мы показали по порядку, что

• судим о вещах и лицах по словам;
• слова придуманы людьми;
• смысл слова постоянен;
• слово однозначно и многозначно;
• имеет прямой смысл и иносказательный.
• Мы называем человека по его свойствам,
• но судим о сущности, означаем словом сущность вещей;
• В речи присутствует невидимая мера, потому что все сущее существует по воле Творца.
• Словом излагаем свои мысли,
• то есть то, что поняли.
• Благодаря слову понимаем чужие мысли.
• Слово описывает действительность, но не меняет ее.
• Любыми словами мы не наносим ущерба сущности,
• но передаем правильные или неправильные мысли об этой сущности,
• указываем на существующее или не существующее.
• Бог говорит человеку.
• Бог непознаваем, и поэтому неименуем.
• Бога мы именуем по Его благодатным действиям, которые таковы, какова Божественная Сущность.
• Благочестие – истинная речь о Сущности.
• Речь нужна для убеждения, обличения, диалога, спора и соглашения в истине.
• С помощью слова отличаем своих от чужих,
• отличаем истину о лжи.
• Речь нужна для толкования.
• Слова сообщают нам не слова, а смысл
• Речь нужна, чтобы давать определения.
• Определений много, и все они – по сущности.
• Определения не произвольны и
• возводят к общему и лучшему
• Речь нужна для доказательства.
• Все это обеспечивается сочетанием сильных и слабых сторон слова.
• Эти стороны совместно делают коммуникацию безопасной.

Наконец, мы дали примеры толкования сущности человека и рассмотрели трагедию Шекспира «Отелло», как описывающую взаимодействия идеолога и обманутого им человека.

Теперь мы можем перейти от разговора о суде к приговору Суда.

Следующая глава Приговор Суда

Роман Вершилло

Материал Выводы из главы “Судим о сущности по словам” впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Приведем примеры толкования разумной и патологической речи, а для начала подведем итоги всему, что мы сказали о человеческой способности судить.

Всюду: в толковании, доказательстве и определении, – речь идет о сущности. Благодаря этому речь может быть правильной или неправильной, точной или неточной. Это можно установить, и в этом следует искать соглашения.

Значит, правильный вопрос будет звучать так: «Правильно ли мы судим?», или: «Аще воистинну убо правду глаголете, правая судите, сынове человечестии?» (Пс. 57:1).

А вопрос: «Судить или не судить?» – следует признать мнимым, выдуманным для чьих-то корыстных интересов, и в каждом случае можно установить: для чьих именно. На него даже нельзя дать точного ответа. Такой вопрос загоняет человека в безвыходную ситуацию, причем безвыходную только для частного человека, а идеологу, напротив, полностью развязывает руки.

Никакие словесные обороты и ментальные воздержания от суждения не могут нас избавить от необходимости судить всех и вся, начиная с самого себя. Следовательно, вся проблема с осуждением и неосуждением упирается в правильные мысли, ведь слово истины приуготовляется в душе предварительной чистотой сердца от лукавых мыслей (св. Григорий Нисский).

Слово, правильно именующее предмет, указывает на предмет действительно существующий и сообщает о нем правильные мысли. Следовательно, правильный суд не может быть грехом осуждения.

Суд идет от мнения к истине

В нашем рассуждении мы обнаруживали пары противоположностей: истина – мнение, сущность – внешность, сущность – кажимость, есть – кажется, есть – выглядит. И мы указывали, что суд состоит в том, чтобы от мнения идти к истине, от кажущегося – к тому, что есть, от свойства – к сущности, от слова – к смыслу слова. Мы призывали пойти к самой сущности вещей и посмотреть, каковы они на самом деле: «Иди и смотри».

Этот путь труден не физически или интеллектуально. Он труден только для «не принявших любви истины для своего спасения» (2 Фес. 2:10).

Смотрите сами.

Что-то мы уже знаем по природе. На это мы должны обращать внимание, но не удовлетворяться этим и не соблазнять себя (Иуд. 1:10). Что-то мы узнаем позднее, по опыту, а христиане – по Откровению. Чего мы не знаем, то можем узнать. Что знаем неточно, можем узнать точнее. Если не находим подходящих слов, поищем. Неясные слова заменим более ясными, дадим им определение. Что можно доказать то постараемся доказать нелукаво. На что надо просто указать, на то укажем, и так дойдем до предела исследования.

Слова помогают и мешают толкованию

Пойти и посмотреть нам помогает исследование свойств, слов и дел. Но, странным образом, то же самое мешает нам это сделать. Такое затруднение явно происходит не от самих фактов, а из души человека-испытателя.

Так и в случае толкования.

Слова имеют определенное значение, но чаще всего – несколько значений.

Один и тот же предмет называем разными словами, а одни и те же слова применяем к непохожим и даже несовместимым предметам.

Одни из имен нейтральны, каковы, например, научные термины. Предполагается, что они однозначны в рамках одной науки, хотя на деле здесь разворачиваются нешуточные и очень продолжительные споры.

Часто мы пользуемся словами, которые привносят с собой оценку, отрицательную или похвальную. В каждом языке есть целый слой слов и выражений с пейоративным, уничижительным, неодобрительным или с мелиоративным, возвеличительным, положительным значением.

Может показаться, что только оценочные слова несут в себе суд, однако это не так. Вся человеческая речь есть суд, и суд о сущности. Нравятся нам те или иные слова или оставляют равнодушными, они все говорят о самом предмете и сообщают верные или неверные мысли говорящего.

В этом смысле даже нейтральные слова несут в себе осуждение: преступник, еретик, – или похвалу: гражданин, христианин.

Все слова, нейтральные или оценочные, могут быть точными или неточными, выражать правильные мысли или неправильные, описывать предмет точно или фальсифицировать понятие о нем. В конце концов, любым словом можно назвать и вымысел и то, что действительно существует.

Возвеличительные слова

Слова с мелиоративным значением могут хвалить то, что достойно похвалы. Могут они и льстить, возвеличивая недостойного. Вспомним ницшеанский миф «над-человека» (Übermensch), который у самого Ницше, впрочем, ничем не отличался от просто человека.

Как мы уже говорили много раз в нашей книге, слова надо понимать, то есть толковать в душе: какой предмет они означают и какую мысль говорящего передают. Отсюда следует, что те же самые слова могут быть применены правильно, то есть говорить о том, что действительно существует.

Слова не переменяют сущности, и поэтому Писание и Предание называет людей и земными богами (Пс. 81:6), земными ангелами, равными ангелам.

В книге Чарльза Норриса Кокрена “Christianity and classical culture: A study of thought and action from Augustus to Augustine” я нашел следующий пример из «Моралий на книгу Иова» св. Григория Двоеслова. Св. Григорий толкует слова Апостола о Христе, «Которого никто из человеков не видел и видеть не может» (1 Тим. 6:16):

По своему обычаю он именует «человеками» тех, кто разумеет человеческое. Те же, кто разумеет божественное, являются сверхчеловеками (supra homines). Следовательно, мы узрим Бога, если через общение с небесным станем выше людей.

More suo homines vocans omnes humana sapientes, quia qui divina sapiunt, videlicet supra homines sunt. Videbimus igitur Deum, si per coelestem conversationem supra homines esse mereamur.

Уничижительные слова

Широко распространены слова, несправедливо порицающие других людей или, в случае ложного смирения, самого говорящего. Слова возвеличивают и уничижают, и делают это справедливо или несправедливо, то есть описывают реальный предмет или вымышленный.

Вспомним национал-социалистов с их расовым «недочеловеком».

История термина «недочеловек» весьма поучительна. В форме «The Under-Man» его предложил американский автор Лотроп Стоддард в 1922 году в своей книге «The Revolt Against Civilization: The Menace of the Under-man». Уже в 1925 году его книгу перевели на немецкий: «Der Kulturumsturz: Die Drohung des Untermenschen», где и родился всем известный термин.

Стоддард был членом Ку-Клукс-Клана, и поэтому неудивительно, что недочеловеками он считал расово неполноценных и большевиков. Интересно, однако, определение, которое он дает своему центральному понятию (мы уже говорили, насколько важно дать правильное определение). Согласно Стоддарду, «недочеловек – это человек, который не соответствует мере способностей и приспособления, которой требует общественный порядок, в котором он живет».

Здесь мы явно видим дарвинистские мотивы, но обратим внимание на главное: Стоддард измеряет человека не мерой Человека, а обществом, причем совершенно конкретным западным обществом его времени. Неверный результат измерений тем самым просто гарантирован, и лишь случайно попадает в большевиков.

«Недочеловек» в расизме, как и ницшеанский «сверхчеловек», просто не существуют. Это мифы, и говорят лишь о сочинивших их.

Нечеловек

Слова не меняют сущностей. Это верно и в том случае, когда мы употребляем слова с уничижительным значением. Опять же, здесь все дело в том, чтобы мы осуждали действительно заслуживающих осуждения, а не невиновных. Если же мы говорим о преступниках и отступниках, то разумно будет не восхищаться ими, а осуждать, презирать, гнушаться ими и выражать это в словах, раз у нас есть эти правильные чувства.

Как бы мы ни называли человека, все это нуждается в истолковании. «Всякое раздражение и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас» (Еф. 4:31), но с любым именованием мы можем спокойно согласиться, если оно соответствует предмету.

Всем знакомы слова современного русского языка: нечеловеческий, бесчеловечный, зверское преступление, нелюди. Трудно было бы поставить их вне закона, особенно после многовековой традиции их употребления. В истории русского языка мы встречаем и другие именования с пейоративным значением.

НЕЧЛОВѢКЪ – звучит очень оскорбительно, не правда ли? Но означает, согласно «Старославянском словарю: по рукописям X – XI веков», «жестокосердный человек».[83, С. 378] Смысл и намерение такого именования легко понять: «человеку не свойственно быть жестокосердным».

В Супрасльской рукописи (XI в.) НЕЧЛОВѢКЪ находится в одном ряду с: НЕЧЛОВѢКОЛЮБИѤ, НЕЧЛОВѢЧЬНЪ, НЕЧЛОВѢЧЬСКЪ, НЕЧЛОВѢЧЬСТѢ.

Таковы самые древние примеры в славянской письменности. Возьмем следующую эпоху и перевод Хроники Георгия Амартола (XI в., в списках XIII-XIV вв.). Здесь тот же НЕЧЕЛОВѢКЪ со значением: «тот, кто бесчеловечен, жесток».

«Словарь древнерусского языка (XI-XIV вв.)» дает также следующий ряд слов: НЕЧЕЛОВѢЧЕНИѤ, НЕЧЕЛОВѢЧЬ, НЕЧЕЛОВѢЧЬНО, НЕЧЕЛОВѢЧНЫИ, НЕЧЕЛОВѢЧЬНЬ, и т.п. вплоть до НЕЧЕЛОВѢЧЬСТВО.

В XVI веке мы тоже встречаем слово НЕЧЕЛОВѢКЪ со значением: «Тот, кто лишен всего человеческого, изверг, чудовище». «Словарь русского языка XI-XVII вв.» приводит пример из Великий Миней Четий: «Несмыслене и не человѣче» (Житие мученика Анфима).

Все эти слова находятся в языке совершенно законно. Они нужны нам, потому что сообщают о несоответствии того или иного человека своей сущности. Человек должен быть милосерд, право веровать, не нарушать заповеди, право мыслить, честно говорить. Но он этого не делает, хотя создан ради этого.

В статьях на сайте «Антимодернизм.Ру» я также употребляю подобные слова, и не раз. Например, «недочеловек» в моих статьях означает разновидность нового человека.

Недочеловек как разновидность нового человека

Исследуя духовные болезни модернистов и других идеологов, мы обнаруживаем, что в Новое время Иисус Христос перестает быть образцом для человека. Следовательно, новые люди: идеолог и частный человек, – не случайно отклоняются от сущности человека, а закономерно, то есть соответствуют некоторому образцу: типу нового человека:

Новый человек представляет собой некоторую меру. Это социальный образец, который мы назвали «мерой недочеловека» или нечеловека (Недочеловек как мера всех вещей).

Мера «недочеловека» является социальной, вымышленной и социально принудительной для всех членов нового общества. Например, в Церкви, где победил модернизм, церковность тоже измеряется мерой образцовых модернистов: митр. Никодима (Ротова), митр. Антония (Блума), проф. А. И. Осипова и др. Вспомним утомительное именование таких лиц «людьми Церкви», и в частности, недавний пример: Открылась выставка «Человек Церкви», посвящённая 45-летию преставления митрополита Никодима (Ротова).

Недочеловеку подражают, на него просто любуются, его ставят в пример, учат быть таким, как он. Сравнительно с ним становится понятно, кто входит в гностическую элиту, кому и чего не хватает по сравнению с ним. Мера недочеловека стоит в центре гностического образования, она необходима для достижения успеха, в том числе иерархического (Недочеловек как мера всех вещей).

В противоположность модернистам и идеологам, мы прилагаем к человеку меру Богочеловека, а не меру общественную.

Следующая глава Отелло. Небольшое отступление

Роман Вершилло

Материал Примеры толкования впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Толкование, определение и доказательство составляют одно действие судящего ума, хотя между ними есть различие в способе выражения.

Истинное именование вещей постоянно, и это дает нам возможность не ограничиваться звуками, а толковать смысл слова, обнаруживая, что истинный разум у всех один и тот же. И мы идем в определениях к тому, что существует или может существовать.

Из всего этого вытекает, что истина принудительна для ума, и никто из нас не властен над своими мыслями. Как говорит св. Григорий Богослов, «мы научились как побеждать убеждениями разума, так и уступать над собой законную победу».

Человек – существо словесное, носитель смысла. Это его сущность, и, следовательно, он таков, каковы его мысли.

Принудительность истины (то есть словесность, разумность человека) ярче всего выражается в доказательстве.

Доказательство истины возможно, и хотя сущность неизобразима словами, но становится очевидной благодаря доказательству:

О сути [вещи] хотя и нет ни силлогизма, ни доказательства, но тем не менее она становится очевидной посредством силлогизма и доказательства. Таким образом, с одной стороны, без доказательства нельзя познать суть того, причина чего есть нечто другое, а, с другой стороны, для нее нет доказательства.

Аристотель

Доводы, предлагаемые в доказательстве, касаются и слов, и смысла. Аристотель возражает философам-стоикам:

Нелепо полагать, будто доводы, касающиеся слова, и доводы, касающиеся смысла, разные, а не одни и те же. Ведь что значит «не касается смысла», как не то, что употребляют слово не в том значении, с каким спрошенный согласился и в каком, как он полагает, его спросили. Это и значит касаться слова. А касаться смысла – значит употреблять слово в том значении, какое имел в виду [отвечающий], когда давал свое согласие.

В доказательстве мы доказываем смысл и внешнее выражение, при том, что есть доказательства, против которых не действуют никакие возражения:

Всегда можно выдвигать возражения против внешнего выражения, но не всегда – против внутреннего смысла.

Аристотель

Наконец, сам человек есть отдельная сущность. Следовательно, у человека всегда остается фактическая возможность возражать против истины, даже если она доказана.

Таким образом, мысль, толкование, определение и доказательство оказываются одним и тем же действием: судя других, мы судим себя, и наоборот.

Мы толкуем смысл слов другими словами, даем определения сущности, мы доказываем Истину. Какую Истину? Ту, которую содержим в своих мыслях и которая в наших мыслях судит нас.

Так как судим мы общим умом, а не отдельным, то мы ожидаем, что произнесенный нами суд, наши мысли, изложенные в словах будут правильно истолкованы. В суде мы находим согласие, когда каждый подчиняется общему уму, или раздор, когда кто-либо не подчиняется.

Не будь у нас согласия в словах, мы бы его нашли. Наша речь предоставляет для этого все возможности. Поэтому мы спорим не о знаках и свойствах, а о сущности вещей и здесь расходимся.

Когда мы начинаем беседу, то идем к смыслу и к предмету обсуждения, и того же ожидаем от других. Мы требуем от себя понимания чужой речи. Но мы требуем и того, чтобы нас понимали. А если мы не понимаем или нас не понимают, то мы готовы к дальнейшим объяснениям, например, изложить мысль другими словами.

При этом мы готовы осудить человека по его существу, если не обнаруживаем согласия с истиной. И точно так же мы готовы осудить и самих себя, если наши мысли с Истиной не согласны.

Даже в самом простом обсуждении мы идем к самому основанию вещей: к согласию души с реальностью, созданной Богом, или к злому намерению говорящего.

Поэтому в диалоге мы исследуем не только значение слов и фраз, но и намерение говорящего и пишущего:

Не должно рассматривать отдельно взятые слова, так как это повлечет за собою много погрешностей; равным образом не должно исследовать и отдельно взятого изречения, но необходимо обращать внимание на намерение пишущего. И в наших разговорах, если мы не будем употреблять этого способа и доискиваться истинной мысли говорящего, то мы возбудим много недоразумений, и весь смысл речи извратится.

св. Иоанн Златоуст

Так и в исследовании дел мы не упираемся только в сами дела, но смотрим на намерение делающего:

Да и что говорить о словах, когда и в делах, раз мы не будем следовать этому правилу, все придет в совершенный беспорядок? В самом деле, и врачи режут тело и рассекают некоторые кости, но то же самое делают часто и разбойники. Какое же было бы несчастье, если бы мы не могли отличить разбойника от врача! Равным образом, человекоубийцы и мученики, предаваемые мучительной смерти, претерпевают одинаковые страдания, но между теми и другими несомненно великое различие. Если же мы не будем соблюдать указанного правила, если будем исследовать одни только дела, не принимая во внимание намерения делающих, то мы не будем в состоянии видеть указанного различия, но назовем человекоубийцами и Илию, и Самуила, и Финееса, а Авраама назовем, пожалуй, и детоубийцею.

св. Иоанн Златоуст

Наконец, заметим, что без единого внутреннего и внешнего действия толкования, определения и доказательства было бы невозможно никакое научение вере. Ведь судим же мы об истинах веры и с полным основанием требуем единомыслия, и угрожаем наказанием, если единомыслия нет.

Как мы видим, в этом мы не совершаем никакого насилия. Слова свидетельствуют о мыслях говорящего, а мысли – это и есть сам человек: его добрая или злая воля.

Следующая глава Примеры толкования

Роман Вершилло

Материал Речь нужна для доказательства впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Все существующее происходит из Блага, и поэтому, как мы сказали, мы спорим только о благе и справедливости. И суд возникает оттого, что благо и справедливость – это спорная, пререкаемая вещь, но проверяемая, а не вычисляемая, как все остальное, что не есть благо и справедливость.

По словам мы судим о сущности, это позволяет нам давать определения вещам, что они такое по существу. Ведь определения – это речь о сущности. Речь о свойствах, словах и делах – это не определения.

Философия, если она вообще есть и для чего-то нужна, состоит в том, что ты знаешь, о чем говоришь, то есть даешь определение своим словам. А относительно определений возможен и спор, и соглашение.

Например, если ты называешь кого-то «негодяем», а потом даешь определение негодяя, то это уже философия, этика: «Что такое человек годный, а что такое негодный?» Следовательно, суждение о профессоре А.И. Осипове как негодяе, то есть человеке негодном, это тоже речь о его сущности. А определение здесь состоит в том, что ты возводишь понятие «негодяй» к более общему понятию: негодяй – это человек.

Определений много, и все они по сущности

Мы можем задать множество вопросов об одном и том же человеке и дать ему много определений.

Можно дать ему определение и как еретику (кто такой еретик), и как гностику, и как идеологу. Предмету и лицу можно дать много определений, и все они – по сущности, то есть о том, что существует или может существовать.

Определение бывает только у сущности.

Определение – это речь, объясняющая, почему [вещь] есть.

Аристотель

Поэтому можно также утверждать, что определение всегда одно. Во «Второй аналитике» Аристотель предлагает такую классификацию определений:

1. Определение неопосредованного есть недоказываемое положение о сути.
2. Другое же – силлогизм о сути вещи, отличающийся от доказательства способом выражения (то есть в определении термины иначе расположены, чем в силлогизме);
3. третье – заключение доказательства сути вещи.

Определения не доказываются, доказываются или только полагаются для участников разговора.

Определения могут быть оспорены, ведь в нашем разговоре мы что-то принимаем без доказательства, что-то доказываем, а что-то только предварительно полагаем. Например, «наши определения физических видов носят предварительный характер и соответствуют нашим знаниям» (Лейбниц). Следовательно, можно потребовать доказательство того, что неправильно считается недоказуемым, оспорить чье-либо доказательство или доказать, что мы полагаем несуществующее и невозможное.

Определения не произвольны

Определение полагается как общее для участников разговора, но полагаем мы только то, что может существовать, а не все что угодно. По словам Лейбница, «сущность есть на самом деле не что иное, как возможность того, что полагают».

Мы говорим о том, что существует или может существовать, то есть обращаемся к тому, что есть в реальности, отсылаем за проверкой к предмету: Иди и посмотри. Все вместе это означает, что определения не произвольны:

Определения ни в коем случае не являются произвольными, как думали многие.

Мы не вольны соединять идеи, как нам хочется; производимое нами сочетание должно оправдываться либо разумом, показывающим возможность его, либо опытом, показывающим его действительность, а, следовательно, также возможность. Для того чтобы лучше отличать сущность от определения, следует принять во внимание, что у вещи только одна сущность, но зато несколько определений ее, выражающих ту же самую сущность.

Лейбниц

Определение и толкование

Определение связано с толкованием и с выяснением значения слов. По существу, это одно и то же действие: Толкование — Определение — Доказательство.

Дефиниция есть не что иное, как значение, выраженное словами, или, короче, обозначенное значение.

Лейбниц

Определение есть речь, обозначающая суть бытия [вещи]. Оно заменяет имя речью или речь речью, ибо можно дать определение тому, что выражено речью.

Так как под определением разумеют речь о сути [вещи], то очевидно, что оно есть некоторая речь, указывающая, что обозначает имя, или другая речь касательно имени.

Аристотель

В определении доходим до неделимого, единичного, если оно существует или может существовать:

Невозможно знать, пока не доходят до неделимого.

Аристотель

Определение возводит к общему и лучшему

Определение, как мы видели, указывает на более общее и лучшее: «Негодяй – это человек». Он сначала существует, и это благо, а только потом уклоняется злым образом в ничто. Поэтому в определении мы имеем и сущее, и злое уклонение от сущего:

[Ошибаются], если там, где определяемое имеет касательство ко многому, из этого многого указывают не лучшее, а худшее, ведь всякое знание и всякая способность, надо полагать, направлены на лучшее.

Аристотель

И это сущее и благое более известно и предшествует:

Определение следует давать… через то, что более известно вообще.

Тот, кто определил не через предшествующее и более известное, не дает определения.

Аристотель

Конкретно это означает, что в определении на первое место ставят род: «Негодяй – это человек».

Сущность каждой вещи [связана] с родом.

Значение же рода – указывать суть вещи, и род – это то, что из сказанного в определении ставят на первое место.

Основная часть определений при обозначении сути вещи – это род, видовые отличия которого обозначают свойства.

Аристотель

Поэтому, как в нашем примере, недостаточно определить профессора Осипова как человека:

Тот, кто называет только вышестоящий род, не подразумевает нижестоящий род. В самом деле, кто говорит «растение», не подразумевает «дерево».

Аристотель

Следующая глава Речь нужна для доказательства

Роман Вершилло

Материал Речь нужна, чтобы давать вещам определения впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Сильные и слабые стороны слова совместно служат для толкования, делают его точным и безопасным для целости текста и души толкователя.

С одной стороны, толковать трудно, но, с другой, вполне возможно.

Сначала кажется, что слова, скорее, затрудняют общение, чем помогают. Однако это оттого, что слабость слова становится заметна в начале общения, когда мы еще неясно понимаем, что говорит собеседник. Но, в конце концов, слабость слова оказывается вполне преодолимой.

Затруднения

Затруднений, то есть слабых сторон слова, на первый взгляд, больше, но зато все они понятные и преодолимые.

Например, трудно исследовать не только слова и фразы, но и намерение говорящего и пишущего.

Затруднительно не смотреть просто на букву, но отыскивать то, что подразумевается, например, в иносказаниях:

Значит, домостроительство спасения нашего началось еще до пришествия (Христа); значит, имея это в виду, Павел и сказал: «как мудрый строитель, положил основание» (1 Кор. 3:10), и в другом месте: «Ибо никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос». Видишь ли, что примеры нужно понимать не просто, но должно отыскивать в них подразумеваемое? (Апостол) говорит здесь при помощи примеров, как и Христос, когда представлял Отца земледельцем, а Себя корнем.

св. Иоанн Златоуст

Все это и многое другое в нашей речи опасно и трудно, но может быть преодолено с помощью толкования. Наши слова: мягкие или резкие, странные и обычные, двузначные метафоры и однозначные термины, – все их надо понимать, правильно истолковывать. В этом нашем требовании нет ничего незаконного или новаторского. Этого требует любая человеческая речь.

Двойственная – слабо-сильная – природа слова делает возможным его понимание, то есть толкование в своей душе. Благодаря слову мы понимаем то, что говорят другие. Наши собственные слова – и внутренние, и внешние – должны быть понятны нам самими. Из двойственной природы слова вытекает и возможность уклониться в пустословие, когда люди «не понимают, что говорят и что утверждают» (1 Тим. 1:7).

Поэтому, с одной стороны, нельзя понять, пока тебе не объяснят: «Как могу разуметь, если кто не наставит меня?» (Деян. 8:31). Но с другой стороны, понимание в душе – это уже некоторое толкование. Итак, понимание – это внутреннее толкование, а толкование слова в диалоге – это обнаруженное понимание.

Искусство чтения

Толкование (герменевтика, экзегетика, ἑρμηνεία (1 Кор. 14:26)) представляется сложной и ответственной научной дисциплиной. Действительно, толкование – не какой-то произвол, незаконное действие разума. Без него было бы невозможно никакое научение вообще. Без единого действия «толкования / понимания» нельзя было бы увериться и в истине Откровения.

И все же толкование – это, скорее, искусство чтения, чем наука. Именно как искусство чтение доступно всем грамотным, всем желающим избавиться от неграмотности и, в конечном счете, всем наделенным даром речи.

Искусство чтения предстает перед нами как суд над сказанным и помышленным. Как таковое, оно сводится к простым и естественным действиям:

• Мыслить,
• Мыслить верно.
• Желать мыслить и желать убедиться в том, что мыслишь верно.
• Уметь в этом убедиться, а для этого есть приемы, которым нужно учиться.

Далее верную мысль надо уметь правильно высказать в своей душе (внутренним словом) и вовне.

Мы судим свои мысли, должны уметь судить и убедить других, доказать им правоту, свое желание и умение верно мыслить.

Таким образом, в нашем изложении мы рассматриваем искусство чтения как разновидность искусства суда (ars iudicandi).

Слово – знак. Слова сообщают нам не слова, а смысл

Как мы уже говорили, в слове нас интересуют не звуки, а смысл. То есть мы не ползаем по поверхности слов и вещей, а толкуем их.

1. Мы говорим не о словах, а о самом предмете.
2. Слово – знак, указывающий на предмет. И мы идем туда, куда указывает этот знак

Следовательно, толкование состоит не в замене одних слов другими, а в выяснении того, на какой именно предмет они указывают. К этому понуждает нас блж. Августин:

Я добиваюсь не того, чтобы ты одно вполне известное слово заменил другим, также вполне известным словом, имеющим то же самое значение… Ты, по крайней мере, понимаешь ясно, что объяснял известнейшие слова такими же известнейшими словами, то есть знаки – знаками, между тем как я желал, чтобы ты показал мне, если можешь, то именно, знаками чего они служат.

Мы толкуем не звуки звуками, а говорим об означаемом звуками. Св. Дионисий осуждает тех, кто остается только при звуках,

которые воспринимают пустые звуки вместо того, чтобы пропускать их мимо ушей, которые они затыкают, не желая знать, что означает такое-то выражение или как следует его пояснить иными подобозначными оборотами, ближе объясняющими его значение. Таковые слепо подчиняются буквам, бессмысленным знакам и непостижимым выражениям, не проникающим в разумную область их душ, но вне жужжащим вокруг их уст и ушей. Как будто бы нельзя было число «четыре» выразить как «дважды два» или прямую черту назвать простой, а материнский край – отечеством, или многие слова заменить иными, в какой-то мере равнозначущими.

На первый взгляд, в такой замене одних слов другими и состоит толкование. И если рассуждать на уровне звуков, толкование будет выглядеть бессмысленной и даже нечестной процедурой. Например, ты излагаешь мысль проф. А.И. Осипова, как ты ее понял, а тебе отвечают, что он этого не говорил.

На самом деле, мы не гоняемся за именами и не об именах спорим. Мы спорим о вещах, как они есть, но для этого нам и нужны слова. Причем разность между именем и именуемым нам не только мешает, но и делает возможным понимать мысль и, через нее, суть вещей:

Когда столько разности между именами и именуемыми, для чего ты так много раболепствуешь букве и предаешься иудейской мудрости, гоняясь за слогами и оставляя вещь? Если ты скажешь: «дважды пять», «дважды семь», а я из сказанного выведу: «десять» и «четырнадцать», или, если животное разумное смертное заменю словом «человек», то неужели подумаешь, что говорю вздор… Как здесь смотрел я не столько на сказанное, сколько на разумеемое, так не преминул бы выговорить и другое что-нибудь, если бы нашлось, хотя и не сказанное, или неясно сказанное, но разумеемое в Писании, не побоялся бы тебя – охотника спорить об именах.

св. Григорий Богослов

Слова сообщают нам не сами себя, а смысл, соединенный со звуками. Иначе говоря, из слов мы понимаем, как говорящий понял предмет, тем более если Говорящий – Сам Бог в Священном Писании.

Мы смотрим не на сказанное, а на разумеемое. И Сам Господь Иисус Христос часто дает «ответ не на слова, но на мысль пославшего» спросить (св. Иоанн Златоуст). Даже мы, поскольку можем понимать смысл слов, отвечаем на мысли собеседника, а не на слова.

Толкование, следовательно, состоит не в том, что мы толкуем одни слова другими словами, а словами толкуем смысл, передаваемый нам в словах.

Выражай между тем не слова словами, а смысл.

Гварино Гварини

Феноменологические законы

Как всякое искусство, искусство чтения имеет свои приемы, которыми читающий пользуется, насколько умеет. Но мы уже видим из только что сказанного, что эти приемы вытекают из природы слова и человека.

Приемы чтения – это своего рода феноменологические законы, которые позволяют упорядоченно извлекать из слов неслучайный смысл.

Эти законы верны, но не могут быть догматически доказаны, и они верны только при искусном их применении. Все они связаны с сущностью и судом над ней, обращают к сущности предмета и описывают мысль. Мы сталкивались с этими законами по ходу нашего изложения, и здесь перечислим их.

• Судим о сущности по
  • свойствам,
  • делам,
  • словам,
  • общему облику предмета, характеру лица.

Это означает, что мы судим:

• по малому о многом, то есть обо всем;
• по части о целом;
• по внешнему о внутреннем,
  • выражаемое наружно есть только избыток внутреннего;
• по явному о тайном;
• по видимому о невидимом;
• по известному о сомнительном и неизвестном:

Кто не знает, что всякое слово, заимствуя начала в явном и всеми познанном, сообщает чрез это вероятность сомнительному, и что не иначе может быть постигнуто что-либо сокровенное, как при руководстве к уразумению неизвестного тем, что уже признано нами?

св. Григорий Нисский

Общий ум

Мы сказали, что приемы чтения вытекают из самой природы человека. Действительно: способность указывать на сам предмет, заключать от внешнего о внутреннем, от малого о многом, способность сообщать словами смысл, а не слова, – все это принадлежит к самой природе человека. От общего ума некуда деться, иначе как перейдя в вымышленный мир, а кому он нужен?

Но что мы подразумеваем, говоря здесь о природе человека? Мы подразумеваем, что разум у нас общий со всеми людьми и переводчиком содержания этого общего ума служит человеческая речь:

То субъективно-разумное, которое существует в нас (то есть то, что разумом одарено и производит разумно-объективное, или следует ему), связывается некоторыми естественными узами общения с теми, с которыми у него этот разум общий. Но так как человек не мог бы установить прочного общения с человеком, если бы они между собой не разговаривали, и таким образом не передавали друг другу взаимно свои чувства и мысли, то это субъективно-разумное нашло нужным дать предметам слова, то есть некоторые служащие знаками звуки, так, чтобы люди, не могущие чувствовать своих душ, пользовались для установления между ними взаимного сношения чувством, как бы переводчиком.

блж. Августин

Собственно, вся европейская мысль, начиная с Сократа, исходит из возможности понять сказанное и написанное, и в конечном счете, понять свою собственную мысль, познать самого себя. Уже Сократ узнал, что это возможно, только если диалог будет разговором о сущности, а не только о словах, свойствах и делах. И он выяснил, что сущность вещей блага, потому что происходит из Блага, то есть Бога. И значит, в той мере, в какой сущность уклоняется от Блага, она не существует, уклоняется к смерти.

Люди могут путем диалога достичь согласия в смысле слов. Это также согласие общественное, единомыслие в политическом смысле.

Святые отцы согласны с этой основной мыслью, как это очевидно из истории Церкви и, в частности, Соборных деяний. Писанию и Священному Преданию незнакома мысль о том, что какой-либо вопрос нельзя было рассмотреть по существу, а нужно было бы блуждать по окружности. В нашем сочинении мы также старались это всюду доказать авторитетом Святых.

Следующая глава Речь нужна, чтобы давать вещам определения

Роман Вершилло

Материал Речь нужна для толкования впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Мы много говорили о слове: что оно есть по существу, каково оно. Из этого мы усвоили, что оно «делает».

Речь делает возможным убеждение, обличение, доказательство, диалог и соглашение в истине. По словам Апостола, Писание «полезно для научения, для обличения (иначе для доказательства, ἔλεγχος), для исправления, для наставления в праведности» (2 Тим. 3:16).

Все это оказывается возможным, потому что мы во всех этих случаях судим о сущности лиц и вещей. Ведь, разговаривая, люди соприкасаются не своими внешними оболочками, свойствами, продолжениями чувств, как осьминоги – щупальцами. Люди понимают друг друга, потому что у них общая сущность и общий ум.

Из этого следует, что когда люди друг друга понимают, то это очень хорошо. Если же нет, то это весьма дурно, потому что это происходит оттого, что кто-то уклоняется от своей сущности и отпадает от общего ума.

Итак, перечислим, для чего нам нужно слово:

1. Для познания.
2. Для сообщения своих мыслей и чтобы узнавать чужие.

Об этом мы уже сказали. Слово нужно также

1. для диалога и для спора;
2. для доказательства, то есть убеждения в истинности наших мыслей:
   • Мы убеждаем сами себя по найденным для этого основаниям, и убеждаем других, приводя эти основания.
   • Приходим к согласию с истиной и правильно отличаем ее от лжи.

3. Слово нужно для того, чтобы отличать своих от чужих, христиан от язычников и лжехристиан.
   • Со своими мы приходим к соглашению в истине.
   • Чужих мы обличаем.

Диалектика, диалог, спор

Слова нужны для диалога и для спора. Эта область относится к диалектике, то есть к обсуждению сказанного. Диалектика проверяет то, что говорят люди о справедливом и несправедливом, о добродетели и пороке (См. Strauss L. The political philosophy of Hobbes. Chicago: University of Chicago Press, 1936. P. 153).

Мы и сами говорили о слабости слова, о его ненадежности, неточности. Недостаточно и наше познание и, в особенности, вещей Божественных. Но мы же сказали, что сила слова складывается из силы и слабости, точности и неточности. Сама двойственность слова властно подталкивает нас к пониманию и к тому, чтобы учиться понимать. Слабые и сильные стороны слова вместе делают возможной безошибочную коммуникацию, да и (если вдуматься) саму коммуникацию как таковую.

Слово не является сущностью, но это и позволяет нам выяснить, что оно значит.

Значение слова неясно, но его можно установить.

Значение слова постоянно, но один предмет называем разными словами, и, тем самым, точнее обозначаем и понимаем его смысл.

Невидимая мера как ориентир

Диалектика – это не догматика, она лишь позволяет ориентироваться и проверять свои мысли и словесные аргументы. Однако и это очень важно. Отказаться ориентироваться с помощью речи значит отказаться от единственно доступной нам ориентации. Если слова не говорят о сущности вещей, то это равносильно отказу не только судить, но от меры истины вообще. Невозможно иначе проверить истинность слов, как только обратившись к самим вещам в их существе и обсудив открытое в них.

Разумному сознанию свойственно доверять естественным оценкам, то есть мнениям, к тому же выраженным на обычном языке. Но сознанию свойственно также проверять мнения на их истинность, а слова – на точность их значения.

Правильные слова могут иметь неправильный смысл, а неправильные – правильный. И это заставляет нас понимать сказанное, учиться понимать. И к этому учению мы подходим с уверенностью в том, что правильный смысл всегда можно установить.

Ничего нового

У всего этого есть еще одна важная сторона. Оказывается, мы ищем не новое и неслыханное, а наоборот, известное всем, хотя и забытое и непонятое, на которое не обратили внимания. То же самое и в словах. Мы не присваиваем им необычных для них значений, а пытаемся уточнить доступное всем.

И это очень важная мысль, потому что спорим мы только о благе и справедливости. Платон приводит такой диалог Сократа и Федра:

Сократ. Не ясно ли всякому, что кое с чем из этого мы согласны, а кое-что нас возмущает?

Федр. Кажется, я улавливаю твою мысль, но говори яснее.

Сократ. Когда кто-нибудь назовет железо или серебро, разве мы не мыслим все одно и то же?

Федр. Конечно, одно и то же.

Сократ. А если кто назовет справедливость и благо? Разве не толкует их всякий по-своему, и разве мы тут не расходимся друг с другом и сами с собой?

Федр. И даже очень.

Сократ. Значит, кое в чем мы согласны, а кое в чем и нет.

Отличаем своих от чужих

Итак, мы спорим всегда о самом важном. Слова и дела нужны нам, чтобы отличать не только одни свойства от других, но и своих от чужих:

Чужих узнавай по словам и делам их, как и Христос сказал: «от плод их познаете их» (Мф. 7:16). Как воинам дается много условных выражений и знаков, чтобы, когда произойдет ночное сражение, или поднявшаяся пыль произведет темноту, подобную ночи, или случится какое-нибудь другое недоумение и замешательство, кто-нибудь не принял своего товарища за врага, или врага за товарища, – так и здесь пророк дает тебе признаки, по которым ты можешь отличить своего от чужого, именно слова и дела тех, о которых он говорит: «ихже уста глаголаша суету, и десница их десница неправды» (Пс. 143:8).

св. Иоанн Златоуст

В частности, диалог делает возможным проверить: правильно ли мы оцениваем человека.

Сначала мы не уверены, что за человек перед нами: свой или чужой, христианин или нет. Мы выслушиваем его слова. Если нам его слова кажутся неточными, то мы пытаемся заменить их синонимами и предлагаем их ему: согласен ли он с ними. Так мы постепенно выбираем наиболее точные слова и общее для нас значение слов: согласны мы в нем или несогласны.

В диалоге мы поочередно «нагреваем» слово и «охлаждаем». Оно и ясно, и неясно. Неясность ведет нас к проверке значения слов. А от достигнутой ясности мы возвращаемся к себе и к человеку, восполняя общие недостатки понимания предмета. Так через согласное выяснение происходит прибавление ума.

Слово позволяет нам отличать истину от лжи

Благодаря речи мы начинаем отличать истину от лжи и достигаем согласия в этом с другими людьми.

Выше мы говорили, что зло и ложь не существуют и являются случайностями. Можно сказать и несколько иначе: ложь есть речь ни о чем. В этом смысле зло «не есть сущность, но нечто случайное, некоторая мысль и слово, и действие вопреки закону Божию; свое существование оно имеет в том, что мыслится, и говорится, и делается, и вместе с прекращением (этого) исчезает и оно» (св. Иоанн Дамаскин).

Звук исчезает, а смысл остается в душе:

Каждое из сих сказуемых и по примышлении умопредставляется, и не исчезает вместе с гортанным звуком, но представления эти укореняются в душе помыслившего.

св. Василий Великий

Смысл остается в памяти, истинный или ложный:

При всяком слове, произносимом при помощи какого бы то ни было звука, бывает переход дыхания, передающего звук в то, что ему сродно, а смысл слов напечатлевается посредством слуха в памяти, в душе слушающего, будет ли то смысл истинный или неверный.

св. Григорий Нисский

Произнесенная ложь остается в мысли говорящего и слушающего, который принял ложь за истину:

Хотя слово совершенно разливается в воздухе, однако же ложные понятия остаются в мысли… Вместе с произнесением слова не уничтожаются и представления. Ибо весьма справедливо было бы говорить ложь, если бы сама природа лжи истреблялась тем, что ложь выговорена.

св. Василий Великий

И здесь мы сталкиваемся с суждением о сущности, потому что, как мы сказали вначале, суд по истине есть суд о сущности. Ориентируясь по слову, мы измеряем невидимой мерой, то есть судим о сущности. Но это же делают и лжецы. Они тоже тоже судят по сущности, и используют «несуждение» только против говорящих истину. Лжецы тоже ориентированы от «всего лишь» слов – к вещам, потому что к ним они испытывают похоть.

Судят абсолютно все, и судят по сущности, но судят по Богу или по человеку, то есть самому себе. И, следовательно, наше противостояние с новыми людьми разворачивается не в облаке слов, а на почве реальной действительности.

Следующая глава Речь нужна для толкования

Роман Вершилло

Материал Речь нужна для убеждения, обличения, диалога и соглашения в истине впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Итак, слово всего лишь знак? Да, но словом мы означаем то, что поняли сами и теперь хотим сообщить другим.

Словом называем доступное познанию и делаем познаваемым для других:

Одно только доступное познанию мы обозначаем посредством названия именем.

Рассудок, касаясь существующего, какими может словами раскрывает свои понятия.

св. Григорий Нисский

Если мы чего-то не знаем, то слово побуждает нас узнать.

Когда часто говорят слово «голова», то, замечая и соображая, в каком случае оно произносится, я открываю, что это – название предмета, который мне давно весьма известен. Пока же я не открыл этого, слово это было для меня только звуком; а что он – и знак, это я узнал, когда открыл, какого предмета оно служит знаком; а открыл я это… не по значению, а посредством наблюдения. Таким образом мы скорее узнаем знак после того, как узнаем предмет, чем узнаем предмет по данному знаку.

блж. Августин

Поэтому знаки могут быть присвоены вещам только после познания сущности этих вещей:

Познание слов приобретается уже после того, как познаются предметы, по одному же слуху не научаемся даже словам… Когда произносятся слова, мы или знаем, что они значат, или не знаем: если знаем, то мы скорее припоминаем, чем учимся; если же не знаем, то и не припоминаем, а побуждаемся… к исканию этого значения.

блж. Августин

Можно изложить эту мысль и иначе:

Слово описывает действительность

Мы все постигаем по значению слов ((известному нам или пока еще не известному), и постигаем именно то, что существует, а не мерещится нам в своих признаках и свойствах:

Все существующее в твари постигается по значению имен. Кто скажет «небо», тот разумение слышащего приводит к твари, сим именем означаемой; и о человеке или каком-либо живом существе упомянувший по имени немедленно в слышащем отпечатлевает образ существа; а также и все прочее приданным вещам именем живописуется в сердце того, кто посредством слуха принял в себя название, какое имеет вещь.

Всякое имя – признак и знак сущности и мысли об этой сущности.

св. Григорий Нисский

Мы говорим о предмете, указываем на свойства и действия, говорящие о нем самом. Различая в мысли разные сущности, мы отличаем значения имен:

Как из сих имен (рука, око и т.д. – В.Р.) каждое говорится по-человечески, но не человеческое им означается, так и имя «отец», хотя одинаково говорится и о нашем, и о Божием естестве, но по мере разности именуемых предметов и означаемое словами различно.

св. Григорий Нисский

Если различаются естества силой мышления, то различаются и имена.

св. Григорий Богослов

В результате, мысль сама собой останавливается на естестве и действительности:

Вот и о рожденных говорили (Ис. 38:19; 4 Цар. 20:18), что они были и сотворены, зная, что как скоро признаются сынами, нет разности, если и скажет кто: «быша», или «стяжах» (Быт. 4:1), или «сотвори», потому что мысль сама собой останавливается на естестве и действительности.

св. Афанасий Александрийский

Всякий иной суд и любая иная речь никакого знания нам не прибавляет. Например, мы не можем говорить о свойствах и не говорить при этом о предмете, которому присущи свойства. Называя свойства предмета, мы не можем умолчать о том, существует ли этот предмет или нет, а это уже речь о сущности.

Судить по словам только о словах, как и судить по свойствам только о свойствах или даже по сущности о сущности, значило бы впадать в тавтологию. Как бы вам понравилось такое сообщение: «Услышав еретические речи, мы познаем, что это еретические речи»? Это не мысль, а симуляция мысли.

Рассуждение св. Григория Нисского

В одном своем рассуждении св. Григорий Нисский соединил все сказанное нами выше о слове, сущности и свойствах.

Согласно св. Григорию, в нашей речи мы

• указываем на предмет,
• говорим о его сущности: что он существует,
• описываем его свойства.

И более конкретно:

• указательным местоимением мы указываем на предмет;
• словом «есть» мы сообщаем, что этот предмет существует;
• с помощью определений предмета описываем то, что ему принадлежит:

Сказав, что сей или рожден, или не рожден, мы сказанным выражаем двоякую мысль: указательным словом (сей) обращаем внимание на подлежащий предмет, а словами «рожден» или «не рожден» показываем, что должно быть умопредставляемо при сем предмете, так что иное нечто должно мыслить о сущем, а иное о том, что умопредставляется при сущем. Так и при всяком имени, которое употребляется в нашей речи для означения Божеского естества, например: праведный, нетленный, бессмертный и нерожденный, и других, непременно подразумевается слово «есть», хотя бы это речение и не сопровождалось звуком слова. Но разум говорящего или слушающего непременно приурочивает эти имена к слову «есть», так что если бы не прибавлялось этого слова, то название относилось бы ни к чему… Но когда при каждом имени подразумевается слово «есть», то вышесказанные имена, конечно, будут иметь значение, будучи мыслимы о сущем. И как мы, сказав, что Бог есть Судия, при слове «суд» разумеем какое-нибудь действие в Нем, а при слове «есть» обращаем мысль на само подлежащее, и тем ясно научаемся, что не должно почитать одним и тем же понятий действия и бытия; так и в выражениях «рожденный» и «нерожденный» мы разделяем мыслью два понятия: под словом «есть» разумеем подлежащее, а под словами «рожденный и «нерожденный» понимаем то, что принадлежит подлежащему.

Слова не меняют сущности

Выше мы говорили, что слово – не сущность и не изображает сущности. Зато оно означает сущность. Теперь еще более сузим понятие о слове.

Мы спорим не только с теми, кто говорит, что по словам мы судим только о словах, а не о людях. Нас обвиняют и с несколько другой стороны: «Называйте человека по его сущности, но не оскорбляйте его». Вот для них мы скажем, что слова не меняют сущности:

Ни конь не есть человек, хотя бы он назывался человеческим именем, ни тварь не есть Бог, хотя бы некоторые усвоили ей название Божества, даря пустой звук из двух слогов (Θεός).

св. Григорий Нисский

Из этого следует, что во всяком названии: прямом или иносказательном, по существенному свойству или по случайному, надо смотреть, на какой предмет слово указывает, существует ли это предмет и каков он.

Слова не имеют такой силы, чтобы изменять сущность того, о ком говорится:

Те, которые говорят о мне хорошо или худо, не переменят меня… так, чтобы я стал огорчаться хулами как изменившийся внутри. Иначе дорого заплатил бы я хвалителям, если бы своими похвалами сделали они меня лучшим. Не так выходит на деле: бранят ли меня, или удивляются, в обоих случаях я остаюсь, каков был… Ибо я сам – причина того, что он говорит, а не говорящий причина того, что я таков.

св. Григорий Богослов

С переменой имени сущность не меняется:

Принимая находящееся в уме понятие о каком-либо предмете, как образец имени, мы выражаем мыслимое различными словами, изменяя не сам предмет, но только слова, которыми именуем оный. Потому что предметы остаются сами по себе такими, какими они суть по естеству… И как с переменой имени не изменилась сущность Петра, так и ничто другое из усматриваемого нами не изменяется с переменой имени.

св. Григорий Нисский

Имена произошли после предметов

Причина всего этого в том, что имена произошли позже предметов, причем не только хронологически. Наименование позднее природы в метафизическом смысле, то есть первое – сущности, второе – имена:

Речения не уничтожают естества, скорее же естество переменяет значение присвояемых ему речений. Речения – не первоначальнее сущностей, но сущности суть первое, а речение – второе по них.

св. Афанасий Александрийский

Св. Василий указывает, что бытие природ древнее их наименований. Мир был сотворен из ничего, и только потом все в нем получило названия:

«В начале сотвори Бог небо и землю». Сим и ограничилось дело первоначального творения; потому что ничего иного не сотворено вместе с небом и землей. Даже и природы, сотворенные в тот же день, тогда сотворены еще не были. А если бы они были сотворены вместе с небом и землей, то Моисей сказал бы о сем. Не говорит же он, чтобы не подать мысли, будто бы наименование природ древнее их бытия. Из сего ясно открывается, что небо и земля сотворены из ничего.

Имена даны людьми и выражают человеческое знание. Слова – тени предметов, то есть соответствуют движениям существующего:

Наименования, означающие происходящее, по происхождению позже самих предметов, и слова суть как бы тени предметов, образуемые соответственно движениям существующего.

св. Григорий Нисский

Слово только означает сущность, и больше ничего. Следовательно, человек не становится тем, что он говорит, и он не изменяется, как ты его ни назови. Когда мы сравниваем кого-то со свиньей, то не превращаем в свинью, а лишь подчеркиваем в нем то, что недостойно человека:

В Божественном Писании нередко предметы естественные представляются людям в образ и пример. И это для того, чтобы из естественного виднее были произвольные движения в людях. И таким образом показывается или дурной, или правдивый человеческий нрав. Так, дурные нравы имеет ввиду, если заповедует: «Не будите яко конь и меск, имже несть разума» (Пс. 31:9); или когда, укоряя сделавшихся такими, говорит: «Человек в чести сый не разуме, приложися скотом несмысленным и уподобися им» (Пс. 48:13); и еще: «Кони женонеистовни сотворишася» (Иер. 5:8). И Спаситель, показывая, каков Ирод, сказал: «Скажите этой лисице» (Лк. 13:32).

св. Афанасий Александрийский

Спаситель также заповедует ученикам:

«Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби» (Мф. 10:16). Сказал же это не с тем, чтобы мы по природе сделались подобными скотам, стали змеями, или голубями (не такими сотворил Он нас, поэтому и природа не допускает этого), но с тем, чтобы избегали мы неразумных стремлений.

св. Афанасий Александрийский

Таким образом, сущность человека и всех вещей ограждена от разного рода магических превращений. Но, с другой стороны, все сотворенное открыто для именования и понимания.

Следующая глава Бог говорит человеку

Роман Вершилло

Материал Словом обозначаем то, что поняли впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Теперь можно перейти к тому непростому вопросу: как же слово выражает наши мысли?

Сперва мы дали определение слову. Затем мы сказали, что имена даны людьми.

Далее мы выяснили, что звучание и смысл слова соединяются по человеческому обычаю, но не по чистому произволу, а по некоторым основаниям.

Хотя звук и смысл соединяются условно, но имена имеют постоянное значение, а не каждый раз разное и случайное.

Слово имеет один смысл, но разные вещи называем одинаковым именем, а один предмет – разными именами.

Слово – слабое и сильное орудие

Так мы увидели, что слово представляет собой одновременно сильное и слабое орудие, точное и неточное. Слово сообщает нам свой смысл, но в то же время нуждается в нашем понимании.

Выходит, что не только говорящий может неправильно выразить свою мысль, но и слушатель может неправильно понять. Да они и оба вместе могут ошибаться.

Но, с другой стороны, так ли уж это плохо? Когда участники диалога непрерывно чувствуют опасность ошибиться, это пробуждает внимание и, собственно, делает общение сознательным. Я уж не говорю о тех распространенных случаях, когда мы правильно понимаем мысль человека, выраженную до крайности неточно.

Прекрасным примером такой намеренной неточности является метафора. Все иносказания затрудняют понимание, но делают речь более точной и понятной для желающих понимать.

Короче говоря, речь – это всегда сочетание ясного и неясного и за счет этого заставляет человека внимать словам и стараться понимать их значение.

Слово не тождественно с умом, ни различно

Слабость и сила слова происходят из самой его природы. Слово не тождественно с умом человека, но и не отлично:

Наше слово, выходя из ума, ни всецело тождественно с умом, ни совершенно различно, потому что, будучи из ума, оно есть иное сравнительно с ним; обнаруживая же сам ум, оно уже не есть всецело иное сравнительно с умом, но, будучи по природе одним, оно является другим по положению.

св. Иоанн Дамаскин

Здесь, как мы видим, св. Иоанн Дамаскин утверждает, что слова и ум человека – по сущности одно, но различны по положению. Иначе говоря, слово находится не там же, где находится мысль. Слово находится в мире внешнем – так сказать, между людьми, – а мысль находится в уме. Однако в звуке слышится та самая мысль, которая есть в уме:

Звук, при посредстве которого слышится мысль, возникающая в безмолвии сознания, не есть то, что сама эта мысль… но в звуке голоса слышится сама мысль.

блж. Августин

Словами открываем движения ума:

Так как возникающие в нас мысли, по той причине, что природа наша заключена в телесной оболочке, не могут обнаружиться, мы по необходимости, наложив на вещи, как бы знаки, известные имена, посредством их объясняем друг другу движения ума. А если бы как-нибудь иначе возможно было обнаруживать движения разума, то мы, перестав пользоваться периодической услугой имен, яснее и чище беседовали бы друг с другом, открывая стремлениями разума саму природу вещей, которой занимается ум.

св. Григорий Нисский

Поэтому, кратко говоря, «слово произносимое… есть вестник мысли» (св. Иоанн Дамаскин).

По словам мы понимаем чужие мысли

У нас нет иной возможности сообщать свои мысли, как только посредством слов. Верно и обратное: чужие мысли мы понимаем тоже по словам.

По словам мы догадываемся о смысле, сокровенном в сердце. Мы судим по тому, что слышим, настаивает св. Григорий Нисский, защищая св. Василия Великого от нападок Евномия:

В чем же наша неправда, если, как люди, по сказанному догадываемся о смысле, не имея никакого понятия о сокровенном в сердце? Богу принадлежит и незримое видеть, и черты ни коим образом не постигаемого рассматривать, и познавать несходство в невидимом; а мы судим единственно по тому, что слышим.

Из этого следует, что искусство слова надо совмещать с искусством чтения (слышания). Это и понятно: ведь не слово является причиной нашей мысли, а наоборот:

Сказанное так или иначе не делается причиной составившейся в нас мысли, а напротив того, сокровенное помышление сердца подает причину к произнесению известных слов. Ибо по сказанному: «от избытка сердца говорят уста» (Мф. 12:34). И истолкователем помышленного делаем мы слово, а не наоборот, из того, что говорим, собираем мысли, хотя сходятся между собой оба эти действия, и помыслить правильно и истолковать, человек же совершен при том и другом.

св. Григорий Нисский

Сокровенное в уме – вот причина слова. Высказываясь о чем-либо, мы уже толкуем свою мысль, излагаем ее словами. За счет этого и для слушателя оказывается доступным истолкование слова, то есть понимание наших мыслей.

По словам мы догадываемся о смысле, сокровенном в сердце:

Сокровенных чьих-либо мыслей не знает никто из людей, а о сокрытом мы догадываемся на основании сказанного.

св. Григорий Нисский

Как в телесном образе был видим Сам Бог, так в звуке голоса слышится сама мысль:

Не следует смущаться, что, будучи невидимым, Он, как повествуется, часто являлся праотцам. Ибо как звук, при посредстве которого слышится мысль, возникающая в безмолвии сознания, не есть то, что сама эта мысль; так и тот образ, в котором был видим Бог, невидимый по природе, не был тем, что есть Сам Он. И однакоже в телесном образе был видим Сам Бог, как в звуке голоса слышится сама мысль.

блж. Августин

Следовательно, для нас возможно знать чужие мысли. Больше того, эти мысли невозможно скрыть, потому что выражаемое наружно есть только избыток внутреннего:

А впрочем, возможно и людям знать их (мысли другого человека. – В.Р.). Естественно, чтобы слова изливались наружу чрез уста, когда внутренность преисполнена злом. Поэтому, когда ты слышишь человека, произносящего худые слова, то не думай, что в нем лежит лишь столько зла, сколько показывается в словах, а заключай, что источник его гораздо еще обильнее, потому что выражаемое наружно есть только избыток внутреннего.

св. Иоанн Златоуст

Итак, по словам мы узнаем мысли другого человека, смысл, сокровенный в его сердце, то есть все то, что никак не назовешь посторонним существу человека.

Смысл и звуки

Не звуки, а смысл

Можно уверенно сказать, что в слове нас интересует смысл, а не звуки:

Бессмысленно, как полагаю, и невежественно принимать во внимание не значение его (слова. – В.Р.), а словесную оболочку.

св. Дионисий Ареопагит

Надобно смотреть на мысль предлагающих слова веры, а не увлекаться звуками.

св. Григорий Нисский

Нужно изучать искусство чтения, иначе человек будет видеть одни слова, не вникая в их смысл:

Верный ученик Евангелия, имеющий благодать рассуждать о духовном и на камне создавший дом веры своей, стоит твердо и безопасен от их (ариан. – В.Р.) обольщения. А кто прост… и не крепко наставлен в вере, тот, имея в виду одни слова и не проникая в смысл, скоро увлекается их кознями.

св. Афанасий Александрийский

Слово истины приуготовляется в душе и потом уже излагается разными словами, не по их звуку подбираемыми, а по смыслу:

Или не предварительной ли чистотой сердца от лукавых мыслей приуготовляется слово истины; для обнаружения же душевных движений употреблять должно речения, которыми может быть открыто сокровенное в уме без мелочных разысканий об известном звуке слова?

св. Григорий Нисский

Св. Григорий Нисский утверждает, что прежде всего нужна точность в мыслях, а затем уже точность их выражения словами:

Не от речений ли и произношения терпит опасность неколебимость веры, а о точности в смысле нет и слова?

св. Григорий Нисский

И смысл, и звуки

Но для речи нужны и звуки, так как сообщают нам смысл.

Мы снова сталкиваемся с огромной силой речи: способностью передавать невидимое. Но тут же мы вынуждены указать на уязвимое место в человеческой речи: она выражается таким вещественным средством, как звук.

О духовном надо судить духовно, но не презирать и звуки. Св. Григорий Богослов так отзывается о некоторых своих современниках:

Нимало не смотрим на букву, все хотим разуметь духовно (сколько грез! какое обширное поле пустословию!).

Слово не сущность, а знак

Такое сочетание силы и слабости, твердости мысли и эфемерности звука, объясняется, как мы уже сказали, самой природой слова.

Слово (имя) – это не сущность:

Имена только означают сущности, а не сами суть сущность.

св. Василий Великий

Конкретно это означает, что слово, а заодно и внутреннее слово, и мысль (см. выше), не имеют самостоятельности, ипостаси:

Никакое имя само по себе не имеет существенной самостоятельности.

св. Григорий Нисский

Мы и можем судить по слову о сущности именно потому, что само слово не сущность, но зато означает ее.

Слово означает сущность

Слово не представляет сущность и не изображает ее, а означает.

За слышимой речью стоит мысль о сущности, поэтому «истинные имена суть признаки сущности именуемых» (св. Василий Великий).

Всякое имя есть некоторый признак и знак какой-либо сущности и мысли, сам по себе и не существующий и не мыслимый.

св. Григорий Нисский

О чем бы ни говорили, мы говорим о сущности. Какие бы слова мы ни употребляли, мы называем тот же самый предмет, потому что «в самом предмете различие имен, приписываемых ему, не производит никакого разделения» (св. Григорий Нисский).

Имена только означают сущности, но это и дает нам возможность познавать по именам и действиям. Ведь не по сущностям же нам судить! Это было бы прямое сверхчеловеческое проникновение в сущность вещей и магическое овладение ими:

Имена только означают сущности… Мы познаем не по сущностям, а по именам и по действиям, особенно же так познаем существа бестелесные.

св. Василий Великий

Следующая глава Словом обозначаем то, что поняли

Роман Вершилло

Материал Словом выражаем свои мысли и понимаем чужие впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.