В книге московского публициста Романа Алексеевича Вершилло исследована диалектика неосуждения, которая приобрела популярность в православной среде под влиянием Л.Н. Толстого. Неосуждение последовательно сопоставлено со здравым христианским суждением, которое необходимо присуще здравому сознанию и выражается в разумной речи. Автор приходит к выводу, что неосуждение является разновидностью патологической речи и, за счет этого, симптомом духовно патологического сознания.

Материал Электронная книга “Христианский суд и неосуждение” впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Отвечая на вопрос читательницы сайта «Антимодернизм», мы сначала подробно рассказали о том, что такое суд Божественный и человеческий и как он совершается. Затем, уже не так подробно, мы описали диалектику неосуждения, ее причины и представления, на которых она основывается. Такой перекос оправдывается тем, что главной темой книги является разумное, а не патологическое сознание.

Мы хотели показать, что Бог даровал разумному сознанию все для того, чтобы быть правосудным и не поддаваться пропаганде «несуждения» и «неосуждения», даже если эта пропаганда выглядит православной и лукаво отсылает Святым отцам.

Одно за другим мы выдвигали истинные суждения и, тем самым, опровергали ложные. Так вся наша книга оказалась исследованием разумного сознания, но на фоне сознания ложного, идеологического, фальсифицирующего реальность.

Основной тезис

Основной тезис, который мы доказываем в нашем сочинении:

• Если судим правильно, не впадаем в осуждение.

И второй тезис, вытекающий из основного:

• Если судим, но не знаем об этом, всегда впадаем в осуждение.

Для доказательства этих двух тезисов мы представили две связные цепи доказательств: одну для разумного, а другую для патологического сознания. И в том и в другом случае мы начинаем с того утверждения, что

• Действительность не носит характера системы.

Доказательство идет различными путями. Сначала мы опишем то, как судит разумное сознание.

Как судит разумное сознание

• Все происходит из Блага. Это положение является наиболее общим из наших тезисов.
• Добродетель прирождена человеку.

• Сущность неизменна.
• Природа человека неизменна.
• Порядок остается неизменным.
• Мир един не как система («Все вещи вместе»), а как порядок.
• Природа человека едина как порядок.

• Порядок познаваем.
• Действительность непонятна помимо ума, государства и Церкви.
• Познаваемо только общее.
• Поэтому нужен суд, а не исчисление пользы и вреда и изыскание средств для увеличения пользы и уменьшения вреда.

• Судим и спорим только о благе и справедливости.
• Суд и спор возникают оттого, что общее, благо и справедливость – это спорная вещь, а не исчисляемая, в отличие от всего того, что не благо и справедливость.

• Судим только об общем, и в этом смысле верно, что
• У разума есть пределы.
• Пределом является сущность вещей.
• Сущность – это мера и предел.
• Только сущность познаваема.
• Мы судим только о сущности.

• Действия говорят о сущности, поэтому
• Судим о сущности по действиям
• Сущности присущи свойства, поэтому
• Судим о сущности по свойствам.
• Судим о сущности по словам.

Положение о том, как мы судим по словам, мы раскрыли в нашем сочинении несколько подробнее.

Судим о сущности по словам

Здесь доказательство шло следующим образом:

• Имена даны людьми.
• Дело не в звуке.
• Слово – не сущность.
• Слова не меняют сущности.
• Значение слова постоянно.
• Словом обозначаем то, что поняли.

• Если отличаем сущности – отличаем имена.
• Словом все можно объяснить.
• Диалог позволяет все обсудить.
• Обсуждение происходит 1) в душе, 2) в Церкви и 3) обществе.

Для чего мы пользуемся словом?

• Речь нужна для доказательства.
• Причем видов доказательств может быть много.
• Речь нужна для толкования.
• Причем толкование может быть более или менее точным.
• Речь нужна для определения.
• Причем определений может быть много, но все они по сущности.
• Мы судим всегда только об отдельных лицах и судим всегда только об общем. Потому что только сущность постижима.

Итак, из всего нашего последовательного рассуждения вытекало, что

• Слово означает сущность.

Следовательно, мы судим о сущности по словам и можем установить: осуждение перед нами или нет. Ведь грубые слова могут не быть осуждением, а мягкие слова могут быть осуждением.

Если судим правильно, не впадаем в осуждение, потому что можем установить: правильно ли мы судим.

Наконец, кто судит право, тот не нарушает единства человечества, не отпадает от единства человечества и не хулит человеческую природу.

Так мы описали устройство разумного сознания.

Патологическое сознание

Исходя из того же тезиса:

• Действительность не носит характера системы, –

мы пришли к последовательным выводам относительно патологического сознания.

• Зло не имеет сущности (и это положение тоже является наиболее общим из наших тезисов).
• Беспорядок в мире создан человеком.
• Уклонения бывают не к злу, а злые.
• Беспорядок создан плохими и хорошими.
• Порядок невосстановим.
  • Мир ужасен.
  • Поэтому судить страшно.

• Все люди судят, но не все знают об этом.

• Судят о единичном.
• Патологическое сознание судит по действиям о действиях.
• По свойствах о свойствах.
• По словам о словах.

• У патологического сознания нет пределов, поэтому нет познания общего и нет познания сущности.
• Оно познает единичное и случайное.
• А единичное непознаваемо, поэтому судит всегда неверно и познает тайну через гностическое прозрение в суть вещей (пролепсис).

Тайна патологического сознания

• Тайна патологического сознания состоит в том, что человек может поступить так и иначе.
• Эта тайна личности объясняет (точнее, скрывает), почему человек не верует в Бога, несмотря на то, что знание о бытии Божием является врожденным.
• В обществе над тайной личности господствуют идеологи, а в душе над тайной господствует авторитетная, коллективная часть сознания.
• От единства человечества отпадает не тот, кто не судит.
• Тот, кто судит, но не знает этого, отпадает от единства человеческого, хотя бы очень интенсивно воображал себе это единство.
• Такой человек отпадает к единству, к своей природе, но злым образом, и поэтому всегда впадает в осуждение.
• Но зато получают защиту от страха.

Два сознания

В нашем сочинении мы проследили путь к неосуждению и осуждению. По этому пути из одной и той же исходной точки проходят два сознания: разумное и патологическое.

Почему мир есть порядок, но не система? Потому что в нем есть зло. Это позволяет нам выяснить, откуда возникает неосуждение. Оно вызвано теми же причинами, что и христианский суд. Судить страшно оттого, что мир ужасен.

Ситуация для разумного и патологического сознания одинаковая. Первая реальность, она одна на всех, и лишь реакции на нее различны. И одна реакция является человеческой, а другая не человеческой.

Мы не отделяем людей с патологическим сознанием от единства человечества. Мы как раз настаиваем на этом единстве.

«Как такое может быть? – спросят нас. – Ведь вы говорили о таких людях, как о нелюдях и нечеловеках?»

На это мы ответим, что суд над беспорядком не вносит беспорядок в Божий мир, никого не лишает Богом данной ему природы. Разумное сознание не вносит даже порядка. Оно лишь видит порядок (Рим. 1:20) и соглашается с тем, что он существует и что порядок в рассуждении должен совпадать с тем, порядком который сотворил и поддерживает Бог.

В разумном сознании порядок и беспорядок расположены в порядке. А для патологического сознания они расположены хотя и в беспорядке, но зато в системе, которая требует человеческих усилий для ее поддержания.

Разумное сознание боится осудить несправедливо с ударением на «несправедливо».

Патологическое боится суда над своим неединством и меняет себя, обеспечивает себе мир с Богом незаконным способом.

Соответствует ли человек своей природе?

Благодаря порядку в рассуждении можно выяснить: соответствует ли своей природе человек или нет.

К единству человечества отпадают злым образом те, кто судит (потому что человеческая природа неизменна и человек наделен разумом), и говорит, что не судит.

Следовательно, они всегда впадают в осуждение, что бы при этом ни говорили.

К своей природе злым образом отпадает тот, кто осуждает сам себя. А только это, если присмотреться, и происходит в духовно больной душе и в духовно больном обществе.

Поэтому не надо упрекать гностиков, идеологов и модернистов, что они не думают, или что они не судят или не слышат слово Истины. Плохо то, что люди думают, но при этом думают, что не думают, и запрещают думать другим.

Так же плохо, если люди судят, но не знают об этом, и при этом осуждают других за правые суды.

Наконец, плохо, когда люди слышат слово Истины, но думают, что не слышат.

Мы не судим мерой человека

Отказавшись судить человека мерой человека, мы пришли к твердому основанию, стали судить и быть судимы мерой Богочеловека. И это должно дать нам познание истины, в частности, той, что человечество разделено на два града и, в том числе, по признаку отношения к суду.

Это нам позволяет точно диагностировать духовные болезни в себе и других, и вообще позволяет совершать множество интересных открытий. Если сказать коротко: мы идем и смотрим (Откр. 6:1, 3, 5, 7).

Совершая правый суд, мы узнаём нечто новое об этих несудящих, и только так можно ответить могучим софизмам тех, кто владеет тайной личности, таких гностиков, как Ф. М. Достоевский и Ф. Ницше.

И пусть нас пытаются смутить тем, что наш суд разрушителен. Суд – единственное, что позволяет увидеть прекрасные и ужасные вещи таковыми, каковы они есть на самом деле.

Когда мы судим право, то ничего не разрушаем, кроме беспорядка, который и так разрушен.

Итак, надо судить право.

Надо бояться осудить неправо.

Высока цена ошибки, но высока пред Богом цена и правого суждения.

Это цена того, что человек – это человек, а не камень.

Роман Вершилло

Материал Заключение. Два сознания впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Чтобы завершить наше исследование того, что такое «неосуждение» в современном Православии, нам осталось указать на то, к чему приводит «неосуждение» в личной, Церковной и общественной жизни.

Да, неосуждение самым явным образом не остается без результата. Оно оказывает разлагающее влияние на сознание и речь отдельных лиц и на духовное здоровье всего общества и на диалог в нем.

Как может быть здоровым то общество, в котором смешались:

• подавление истины неправдой (Рим. 1:18),
• внушение лжи, ее самовнушение
• и, наконец, добровольное лишение себя разума?

В личном плане «неосуждение» оказывается удобным, хотя и не для всех. Удобно оно только для того, кто готов мирно жить в мире, где на самом деле идет война всех против всех.

Человеку кажется, что он не судит и сам защищен от суда. Его совесть спокойна, мир в душе ничем не смущен. Но не судить он не может, и поэтому продолжает судить, замечая это за другими, но только не за собой. Уйти от суда он тоже на самом деле не может. Он может только на время забыть о суде и гневаться на тех, кто ему о нем напоминает.

«Неосуждение» представляет собой механизм для управления сознанием, обществом и Церковью. Все, в чем видят осуждение, осуждается со всей силой личного негодования и общественного принуждения.

Что отвечать «неосуждающим»?

Вообще очень легко ответить на требование «не осуждать». Поборнику мира в душе и обществе надо сказать: «Вот ты и не суди. Зачем ты меня судишь за то, что я сужу?»

Но в духовно больном обществе именно это и некому сказать. В обществе, добровольно лишившем себя разума, личное «Я» защищено от любых возражений, не замечает в себе никаких противоречий и своего раздвоения. Личное «Я» защищено «Я» коллективным, а с коллективом невозможно завязать диалог.

Не слышат приговор

Основным результатом диалектики неосуждения является то, что человек не слышит приговор Суда, о котором мы говорили выше.

Суждение о сущности: то самое «Иди и смотри!», – столь естественное и неизбежное для любого человека, подготавливает к тому, чтобы услышать и окончательный приговор о нас самих.

Несуждение готовит человека к противоположному. Подготовленный и определенным образом обновленный (по сравнению с человеком, созданным Богом) человек уже не способен услышать этот приговор. Хуже того, он как бы невиновен в этом, и в своей невинности продолжает пустословить дальше.

Не слышит приговора и общество, составленное из таких новых людей. Неосуждение – это ведь социальная практика. Здесь новые люди учат друг друга уходить от суда над их мыслями и делами. Это самообучение приводит к тому, что ужасная реальность скрыта все больше и больше, и к ней все страшней и все непривычней обращаться.

Авторитетное сознание

Патологическое сознание продуцирует все то же, что производит и разумное сознание. Оно мыслит, действует, судит и говорит, но без руководящего разума, который отвечает за их проявления. Итак, мы видим, что за неосуждением стоит примитивный языческий взгляд: силы души есть, проявления есть, а сущности нет. Все собственно человеческое происходит помимо души, и известно, где: в авторитетном сознании коллектива, которое тоже сознанием не назовешь.

Грех и ложь выглядят случайными

Новый человек испуган общественным беспорядком, который он же и создал. С ужасом он осознает, что такой же беспорядок царит в его собственной душе.

Испугавшись беспорядка своей души, человек уже не может устоять ни на какой твердой мысли, а соскальзывает к самым необычным и неосновательным суждениям. Если убрать суд, то все грехи и ошибки, ереси и преступления будут выглядит случайными, преходящими, не имеющими существа и ни какому существу не относящимися.

Вот почему с такой уверенностью настаивают на том, что А.И. Осипов не еретик, а только высказывает еретические высказывания. За этим стоит допущение, что человек может измениться в любую сторону и в любой момент. Теперь душа человека не открытая книга, не общий ум, не закон, вложенный Творцом, а потемки, кибернетический черный ящик, где есть нечто перед ним (входящая информация) и после него (исходящая), но неизвестно, что в нем.

Радикальная внешность

Обязанность судить только о том, что нам представляется, и составлять из этого свои частные мнения о внешности вещей и лиц имеет и оборотную сторону.

У нового человека, как носителя патологического сознания, есть только внешность. Пусть его внутреннее содержание богаче и оригинальнее, чем у разумного сознания, но лишь за счет внутреннего раздора. Новый человек дорожит этим «богатством». С другой, и самой главной, стороны такое сознание вообще не существует. Внутреннее содержание его уничтожено, осталась только маска, социальная роль.

Новый человек – всего лишь актер, изображающий из себя политика и церковного деятеля, христианина, националиста и либерала.

Аморализм

Патологическое неведение общей и известной всем природы человека неизбежно поражает и область заповедей. Мораль перестает быть способом познания и доказательства. В области человеческой нравственности возникает неустранимая неясность.

У беззаконников типа А.И. Осипова или А. Кураева (физическое лицо, выполняющее функции иностранного агента. Лишен сана в 2023 году) неосуждение вырастает в целую аморальную теорию по типу декадентской морали. Неосуждение здесь сочетается с любовью ко греху:

Любовь Достоевского – это жалость того же князя Мышкина к ударившему его купцу Рогожину, это сострадание к страждущему телом и душой ближнему, неосуждение его: «Братья, не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его».

А. И. Осипов

Неосуждение сочетается и с гностическим учением о «несправедливом» Боге:

Бог… готов переступать требования «справедливости» и не взирать на наши грехи. Справедливости требует диавол: мол, раз этот человек грешил и служил мне, то Ты навсегда должен оставить его мне. Но Бог Евангелия выше справедливости.

А. Кураев

Антиобщественный момент

Разумеется, в «неосуждающем» сознании есть мощный антиобщественный момент. Все, что оно совершает, и все, за что оно не отвечает, направлено против других лиц. Патологическое сознание нарушает государственную дружбу, непрестанно враждуя даже против родственных ему духовных калек.

Раздор в душе постоянен, хотя порядка в нем, разумеется, нет. Постоянство здесь возникает благодаря солидарности духовно больных людей и той цензуре, которую эти больные люди осуществляют над мыслями и словами. Неудивительно, что орудием такого сознания становится диалектика как жанр патологической речи. Само это сознание диалектично, то есть притворяется, но раскрывает свои патологические черты так, чтобы они могли играть социально дезорганизующую роль.

Разговоры о неосуждении подрывают разумный диалог. Вместо диалога о благе и справедливости мы имеем патологическую речь, которая достигает мира в обществе через запрет на несогласие (между истиной и ложью) и согласие (в истине).

Диалектика неосуждения нужна модернистам, чтобы творить злые дела, собственно – любые дела по своему произволу. Эта же диалектика нужна и православным, потому что выводит их из невыносимой ситуации, когда вокруг них торжествует нечестие. Так диалектика неосуждения становится одним из способов общественной спайки, когда модернисты и православные действуют заодно, хотя и по разным мотивам.

Но больное сознание не может перестать бояться, каким бы всесильным оно себя не ощущало. Поэтому новое общество и новая Церковь находятся в состоянии постоянной революции. Чтобы все по видимости оставалось по-прежнему, нужно непрестанно согласовывать беспорядок внутренний с беспорядком внешним, что, собственно, и называется «социальным сатанизмом».

Социальный сатанизм

«Неосуждение» служит для самоуспокоения, стяжания мира в душе своими собственными усилиями, в том числе интеллектуальными. Это социальная магия, когда кажется, что никто никого не судит, но все судят «коллективным» или «соборным» разумом, и поэтому судят всегда неправильно и несправедливо, «присно заблуждают сердцем» (Пс. 94:10).

Нежелание говорить о сущности вещей и лиц, неудержимая склонность рассуждать об околичностях, – все это уклонения к небытию. Страстное желание не видеть реальность и жить в выдуманном мире – это поклонение смерти.

Следующая глава Заключение. Два сознания

Роман Вершилло

Материал К чему приводит “неосуждение”? впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

За диалектикой неосуждения стоит совершенно ложное представление о том, что такое Божественное и человеческое действие. Действие оценивают как внешнее, постороннее сущности деятеля. Даже благодать более не говорит о Сущности Божества, потому что в Самом Боге различают внутреннее и внешнее и поступают в этом случае как настоящие гностики.

Писание не говорит ничего похожего ни о Боге, ни о человеке.

Суд по делам

Из Библии мы знаем, что уже сейчас Бог выносит Свой суд над людьми по делам их.

Даждь им, Господи, по делом их и по лукавству начинаний их, по делом руку их даждь им, воздаждь воздаяние их им.

Пс. 27:4

От плода уст своих человек насыщается добром, и воздаяние человеку – по делам рук его.

Притч. 12:14

Окончательно же Суд будет произнесен на Страшном суде, «ибо приидет Сын Человеческий во славе Отца Своего с Ангелами Своими и тогда воздаст каждому по делам его» (Мф. 16:27).

Людям тоже заповедано судить по делам. Даже о Самом Себе Христос предлагает судить по делам Его:

Когда не верите Мне, верьте делам Моим, чтобы узнать и поверить, что Отец во Мне и Я в Нем.

Ин. 10:38

«По плодам их узнаете их» (Мф. 7:16), – говорит Господь христианам, а под плодами Он понимает дела. По делам мы отличаем своих от чужих (св. Иоанн Златоуст). Как св. Иоанн Златоуст объясняет в другом месте, толкуя эти слова Спасителя:

Ты уже не можешь сказать: я обманулся, не догадался! – потому что тебе предложено Мною самое действительное средство к познанию порочных людей, то есть, повелено рассматривать их поступки, а не безрассудно смешивать все.

Дела сообщают нам о сущности

Что же мы узнаем по делам? Не свои мнения об этих делах и не то, что о них думает деятель. Дела человека сообщают нам истину о его сущности.

Человек может мнить себя кем угодно, но его действие говорит о нем самом, причем в самом абстрактном смысле. Убийство есть убийство, и только могущественная социальная магия коммунизма смогла превратить убийство в «высшую меру социальной защиты». Аналогичным околдовыванием православных занимаются модернисты, превращая предательство Православия в «свидетельство о Православии» на экуменических форумах:

И экуменизм как свидетельство о православии неправославному миру (при уважительных и корректных контактах с ним) есть вполне благое дело.

Андрей Кураев (физическое лицо, выполняющее функции иностранного агента. Лишен сана в 2023 году)

Околдовывает и рассматриваемая нами диалектика неосуждения. Причем достигает она большего, чем просто запрет на Истину. Теперь любое действие из определенного и общего становится неясным, и, следовательно, истина становится одним из мнений. О том, что творят церковные реформаторы, публике разрешено догадываться и высказывать свои мнения, но запрещено проверять их основательность.

«Экуменизм – ересь», «Экуменизм – каноническое преступление», «Экуменизм – добродетель». Ни одно из мнений не приобретает той непререкаемой определенности, которая была когда-то в суждениях Писания и Святых отцов, государственных законов. Истина была всевластна, мнения безвластны, они лишь двигаются вверх и вниз по шкале «популярности-непопулярности». Этого и добивались наши диалектики.

Недеяние

Выше я говорил, что в больном сознании все устроено наоборот по сравнению с разумным. Я удивлялся странным представлениям о сущности, свойствах, личности и речи, но самое странное приберег напоследок. Как только очередь дошла до действий, здесь мы сталкиваемся с совершенно нечеловеческой странностью, и притом в вопросе совершенно ясном.

Апологеты несуждения как будто не замечают, что, действуя, ошибиться так же легко, как если ты думаешь и разговариваешь. Ошибка в действии гораздо серьезнее, чем в мысли и слове, и зачастую вообще непоправима. И при этом никто из диалектиков неосуждения почему-то не требует учреждения новой добродетели «недеяния».

Допустим, неосуждение вытекает из страха осудить несправедливо.

Но где же, в таком случае, страх поступить неправедно? Почему никто из модернистов не предлагает перейти к бездействию? Напротив, они действуют сами, как одержимые, и систематически обвиняют православных в «пассивности», «ничегонеделании» и нежелании действовать по их подобию.

Я говорил о толстовстве как первоисточнике модернистской добродетели «неосуждения». У Толстого, как всем известно, мы встречаем и заповедь непротивления, то есть по сути – недеяния.

Всем более-менее понятна абсурдность заповеди непротивления. Ее невозможно исполнить, потому что она несет в себе неразрешимое противоречие и неустранимую неясность. Но если это очевидно в непротивлении, то почему не видят совершенного того же в заповеди неосуждения?

И недеяние, и неосуждение в одинаковой мере невозможны, и следование этим заповедям всегда разрушительно для общества и для души. Из русской истории конца XIX – нач. XX века мы знаем, с какой силой звучала тогда заповедь непротивления, разрушительная для православного государства. Сегодня заповедь неосуждения тоже сильно облегчает жизнь разрушителям Церкви, врагам ее догматов и заповедей.

Радикальная внешность

Простым христианам, которые не разрушают Церковь и общество, заповеди «недеяния» и «неосуждения» внушают неизбывное чувство вины перед авторитетным сознанием идеологов, которые эти заповеди учредили. Идеологи, конечно, не оставляют православных в таком несчастливом положении.

Как это привычно в тоталитарных обществах, вину перед коллективном можно искупить. Грех отпускает (или нет) авторитетная, коллективная мысль и действие, соучастие в общих преступлениях и лжи. Здесь, конечно, надо искать причину того, что даже очень хорошие люди судят, и не замечают этого за собой. Идеология делает для них невидимым то, что они творят.

Так и в случае дел человеческих и о суде по этим делам. Никто из модернистов не заповедует бездействовать. Но люди действуют незаметно для себя, потому что поступают, как все. Они действуют, не думая, или, вернее, думая коллективным умом. Так избегают чувства греха, ведь общее действие, якобы, не греховно: о нем судит ум коллективный, а я о нем не сужу.

Но в результате любое действие становится театральным представлением, только наружностью, за которой может скрываться все что угодно. Теперь управляемая часть сознания, личное «Я» идеолога и модерниста, не отвечает за содеянное. За все грехи отвечает ложное коллективное «Я»: то есть церковное, партийное и государственное руководство, условия, обстоятельства нового времени и пр. Личность избегает «объективации» (известное пугало для модернистов) даже в своих собственных действиях.

Не видеть зла

На недеянии и неосуждении невозможно остановиться. Это путь в погибель, смерть души.

Не думать, не говорить и не действовать – этого недостаточно для идеологического счастья. Для восхождения на вершину модернистских добродетелей требуется не видеть и не слышать зла. И действительно, если вспомнить трех японских мудрых обезьянок, то они не творят зла, потому что его не видят, не слышат и не говорят ничего дурного. Самый верный способ не осуждать зло – его не видеть.

Почему же, в таком случае, слепота официально не провозглашена законом для нового общества и новой Церкви? Почему не боятся видеть зло, а боятся только его осудить? Закройте глаза, и тогда вы не сможете никого осудить, даже если бы хотели.

Тут мы, наконец, воздадим должное диалектике неосуждения: она настолько сильна, что человек смотрит во все глаза на совершенно очевидное зло, но с закрытым умом.

Следующая глава К чему приводит неосуждение

Роман Вершилло

Материал Странное представление о делах впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Христианин обязан судить о сущности лиц и вещей по словам людей, достойных доверия, то есть Святых отцов, но прежде и превыше всего – «по Писанием» (см. Никео-Цареградский Символ веры).

Уже из такого положения следует, что христианину запрещено судить по словам только о словах. Судить по словам только о них самих было бы пустословием, разговорами ни о чем, когда люди «не понимают, что говорят и что утверждают» (1 Тим. 1:7). Когда мы судим по словам, то и выясняем, кто достоин доверия, а кто нет.

Диалектика неосуждения как раз и обосновывает пустословие, и делает это основательно, не оставляя места для разумной речи.

Недостаточность слова

Как известно, православных модернистов соблазняет то, что мы судим о сущности человека по его словам. «Как такое может быть?» – недоумевают они. «Слово не может говорить о сущности, ведь слово не сущность, а всего лишь слово».

У модернистов господствует стойкое сомнение в силе слова. Слова, якобы, слабы и недостаточны, не значат ничего определенного, как признается профессор Осипов:

Несмотря на продолжающееся весьма интенсивное развитие мышления человека, язык современного человека, как и прежде, не может адекватно выразить не только чувства, ощущения и переживания, но очень часто у него не хватает однозначных, точных понятий и для выражения идей и мыслей. Многозначность понятий и терминов – одно из значительных препятствий на пути межчеловеческого общения и взаимопонимания. Это препятствие во всей силе ощущается и в сфере научно-богословской, особенно в наш экуменический век.

За этими словами стоит, как мы видим, радикальное недоверие к слову. Многозначность слова, которая и делает его могучим орудием для выяснения истины, вызывает растерянность у человека, остающегося в одиночестве внутри своего разделенного патологического сознания. Если следовать этой мысли проф. Осипова, то любое толкование сомнительно, а определение и доказательство невозможно.

И действительно, как утверждает прот. Александр Шмеман, Евангелием «можно доказать, что угодно».¹ Заметим, что это утверждение верно только в параллельной вселенной.

Полемика против доказательств и определений

В православной модернистской письменности мы находим последовательную полемику против доказательств (силлогизмов). Против доказательств возражали уже любомудры и славянофилы в XIX веке, для которых «силлогизм» был ругательным словом. Модернисты как будто все время боятся, что христиане им что-либо докажут, и предпочитают свободно плавать в среде своих мнений.

Православный модернизм полемизирует и против определений. Антиформализм у наших модернистов простирается весьма далеко и отвергает любую формулу, как отвлеченную от жизни.

Всемогущее слово всемогущего человека

Мнимая недостаточность слова представляется тем более ужасной, что модернисты ожидают от слова гораздо больше, чем оно может дать. Как и для древних гностиков, для модернистов слово должно быть могущественным, способным менять природу вещей. У них свое представление о пустословии: они согласны говорить при том условии, что их слова будут магически менять реальность.

Итак, православные модернисты отказываются от разумной речи и ее понимания по двум противоположным мотивам. От речи ожидают слишком многого: чтобы слова непременно становились делами. Но в реальности сталкиваются с обратным: слова не дают произносимое в руки говорящему. Слова можно понять, но нужно уметь их истолковать. Да и действуют слова не на всех, а только на имеющих уши слышать.

В результате, слово осуждено как всего лишь пустая звуковая или графическая оболочка. Модернисты совершенно искренне не могут постичь жизнь языка, которая в том и состоит, что слова говорят нам о сущности вещей, но сами остаются словами и не становятся вещами и делами. Это значение языка, как органона, морально оправдано, и именно это трудно принять тем, кто страстно желает овладеть миром и самим собой.

Идеологическое сознание взаимодействует с реальностью

На примере модернистской теории языка мы видим, как идеологическое сознание взаимодействует с реальностью.

На первом этапе наши гностики (идеологи и модернисты) слишком высоко думают о человеческой речи.

Затем, при неизбежном столкновении с действительностью, они впадают в разочарование. Они ожидали от слова большего, чем оно может дать.

До сих пор перед нами путаное, но еще не патологическое сознание. Но затем наступает следующий этап – обращение к авторитетной части сознания. Надо, оказывается, говорить властным словом, найти способ говорить, меняя сознание и действительность. Для этого нужно найти учителя-гностика, чье слово сверхчеловечески сильное и нечеловечески понятное, или стать таким самому.

И наконец, гностик получает подтверждение правильности всего этого патологического перехода от одного мнения к другому: идеолог наглядно демонстрирует адептам всемогущество своего слова. Как он это делает? Он показывает свое всемогущество совершенно прозаическим, но эффективным способом: говоря слушателям то, что они хотят слышать (2 Тим. 4:3).

Мы видим, как патологическое сознание все время идет где-то по внешней границе реальности, то соприкасаясь с ней, то даже совершая вылазки в реальность. Так гностики выясняют для себя, что человеческая речь не подходит для гностического познания ни через слияние и аналогию,² ни через активистское соучастие в творении. Идеологи, и, в частности, наши православные модернисты, обходятся без человеческой речи и сообщаются на патологической речи, понятной только посвященным.

Патологическая речь

Диалектика неосуждения тоже одушевляется протестом против бессилия и одновременно против всесилия слов, то есть против той истины, что в разговоре можно все обсудить, все доказать.

Диалектическая природа неосуждения здесь видна как на ладони. Себе и своим учителям модернисты прощают самое настоящее осуждение, ложное и огульное. «В Церкви деньги всегда играли большую роль» (из лекции студента ПСТГУ). Но этого мало. Необходим запрет на разумную речь. Разумная и патологическая речь не могут сосуществовать. «И Я вам не скажу, какою властью это делаю», – говорит Христос тем, кто из выгоды мыслит то так, то иначе (Мф. 21:27).

Освободившись от соседства речи разумной, патологическая речь предоставляет отличные возможности для всех видов мнимого (идеологического) знания.

Патологическая речь указывает не на предмет

Здесь мы встречаемся со словами, намеренно указывающими не на предмет, а в сторону от него:

• в неопределенном направлении (апофатика),
• сразу в нескольких противоположных направлениях (антиномистическая мистика),
• только на само слово, которое оказывается пустой оболочкой для любых мыслей.

В патологической речи слова передают ложную мысль, то есть мысль ни о чем или обо всем сразу, и о двух противоречащих вещах, что уже сразу превышает возможности понимания. Речь становится безответственной, непроверяемой, не судимой, и в этом смысле исполняет модернистскую заповедь о «неосуждении». Любопытным образом здесь совпадает метод и результат: «неосуждение», запрещающее говорить разумно, само и есть искомая «неосуждающая» патологическая речь.

Вооруженные теорией патологической речи (самооправданием того, что говорят на патологическом языке, а не на разумном) наши диалектики теперь могут бесстыдно распространяться обо всем, что им кажется, свободно высказывать или скрывать свои мнения. Поэтому им кажется таким простым делом не осудить образ Божий в человеке: для этого достаточно определить и соблюдать правила произношения.

Ошибка в «неосуждающей» речи исключена не потому, что она всегда говорит истину, а потому что всегда высказывает только мнения. Замалчиваемая при этом сущность, разумеется, никуда не исчезает, но фальсифицируется в больном сознании «знающих» и их «понимающих».

Человек, говорящий на патологическом языке

Через использование патологической речи рождается новый человек. Говорящий становится неподсуден, непостижим. Он видимым образом лишен разума и фундаментально нечестен.

Человек, последовательно судящий по словам только о словах, и по делам – исключительно о делах, произвел бы на нас впечатление душевнобольного. Но идеологи заранее готовы пойти на компромисс с реальностью. Требуя всеобщего запрета на «осуждение», сами они прекрасным образом судят, судят непрестанно, и постоянно неверно.

Недоверие к слову (мы, якобы, не можем судить по словам человека о том, каков он по сущности) имеет и обратную сторону: полное доверие к самоидентификации человека. Теперь даже исповедание, что Бог не существует, недостаточно, чтобы доказать православным, что перед нами атеист. Если тот, кто исповедует свой атеизм, идентифицирует себя и идентифицируется многими другими как православный, то от нас требуется полное доверие к его словам. Они же не могут быть проверены.

Верно и обратное, когда уважение к Православию требуется от неверующих:

А опора русского народа – Русская Православная Церковь. Ты не обязан верить, не обязан ходить в церковь, но уважать Веру Твоих Отцов ты обязан, теперь уже просто из чувства самосохранения.³

Все это нечестно и, в то же время, нечувствительно для нового человека.

Следующая глава Самое странное представление о делах

Роман Вершилло

1. «Евангелием часто пользовались как сборником оправдательных ссылок на тексты. Им доказывали правоту своих мыслей, своих оценок. И, надо прямо сказать, при таком подходе им действительно можно доказать все, что угодно». ↩︎
2. «То, что находится внизу, соответствует тому, что пребывает вверху; и то, что пребывает вверху, соответствует тому, что находится внизу, чтобы осуществить чудеса единой вещи» (Изумрудная скрижаль). ↩︎
3. Из телеграмм-канала С.Б. Москалькова // https://t.me/c/1469799099/28001 ↩︎

Материал Самое странное представление о словах впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

У диалектиков неосуждения мы обнаружили неверное представление о сущности, в том числе о том, что такое человек. Понятие о личности прямо соотносительно с понятием о сущности. Общее и единичное объясняют друг друга, хотя и в разном смысле. Вот почему в диалектике неосуждения и личность предстает в совершенно нелепом виде. Это совсем не удивительно, потому что образцом, мерой для сравнения избирается патологическое сознание идеолога.

Такое патологическое сознание существует, и оно радует своего владельца. Но в то же время оно играет с ним в диалектику, где свобода мнений оборачивается идеологическим рабством, а неосуждение обращается в суд и обратно.

В общем плане можно сказать, что идеологи и модернисты предпочитают иметь дело с фантазиями о человеке как о сущности и о лице. И даже это еще не вся беда. Бесконечно плохо то, что и сами эти их чувства тоже выдуманы. Это не собственно чувства, а мнения о своих чувствах. Хотя патологическое сознание, как кажется, оперирует фрагментами реальности, на самом деле в нем ничто на ней не основано, потому что первым признаком реальности является порядок.

Теперь мы попытаемся вкратце перечислить фантастические мнения о личности в связи с «неосуждением».

Человек непознаваем

Для начала нас пытаются убедить, что человек непознаваем как личность. О лице нельзя судить, потому что психологически человек представляет собой вечную загадку. Он всегда может поступить то так, то иначе: «Тайна свободы в том и заключается, что свобода может обратиться к Богу и против Бога» (Бердяев. Философия свободного духа).

Личность мыслит, но ее мысли не имеют к ней отношения. Слова, хотя бы они исходили из глубины сердца, могут означать что угодно. В таком случае становится тайной и сама человеческая речь: что она такое. Дела – это тоже не сам человек, а непонятно кто. Итак, психология такой личности становится психологической мистификацией, когда человек запутывает сам себя.

Личность нельзя понять не только психологически, но и метафизически. У личности, якобы, нет определения, о чем православные модернисты распространяются уже больше ста лет.

Смотри, например, софистические упражнения Флоренского на эту тему:

Дать же понятие личности невозможно.

Или Владимира Лосского:

Человеческая личность не может быть выражена понятиями. Она ускользает от всякого рационального определения.

Человек – метафизический калека

Перед нами, мягко говоря, урезанное представление о человеке. Это явным образом не весь человек. Все его существенное содержание (мысли, слова и дела) помещено в область тайны, подвластной лично каждому, а в крайнем случае – философу-персоналисту.

Да и существует ли такой человек, каким он вырисовывается в диалектике неосуждения? Он существует, но в ужасно искалеченном виде, и антропологический оптимизм, как правило присущий идеологам и модернистам, тут совершенно неуместен.

Художественная литература нам представляет широкий выбор уродов, которые не отвечают за свои слова и дела. Это и герой Достоевского из «Записок из подполья», и Стиллер из романа Макса Фриша «Я не Стиллер», и «Человек без свойств» в эпопее Роберта Музиля. В общем, новый неполный человек хорошо известен как духовно-патологический феномен, но чрезвычайно странно представлять его как идеал православного человека, как норму для Православия.

Личности нет, но есть патологическое сознание

«Дела не принадлежат личности»? «Мои дела – это не весь я»?

Человек может привести себя в такое состояние, когда эти утверждения будут верны, но это распад личности. Личности нет, а вместо нее – раздвоенное патологическое сознание.

Если грех – это только слова и дела, не имеющие отношения к какой-либо сущности, то греха вообще никакого нет. Совершенный грех мгновенно уходит в прошлое, а произнесенная ложь растворяется в воздухе.

В патологическом сознании, по аналогии с шизоидным типом личности, сочетаются безумие и расчет. Идеологи пользуются своими мнениями и ощущениями в своих животных интересах. А намерение получать выгоду от истины и лжи, от Бога и от мира – это уже не шизофрения, не душевная болезнь, а духовная: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мф. 16:26).

Патологическое сознание не отвечает за себя

Тут возникает интересный вопрос: насколько человек ответственен за то, что у него патологическое сознание?

Патологическое сознание, сама его суть, состоит в том, что его носитель не отвечает за свои поступки. Оно, собственно, и возникает тогда, когда человек не отвечает за себя. И мы прекрасно понимаем, насколько безошибочным симптомом этого является диалектика неосуждения.

«Бог никого не наказывает» – это их: профессора Осипова,¹ о. Димитрия Смирнова² и о. Георгия Кочеткова,³ – Бог, якобы, не наказывает и уже не наказал жестоко – лишением разума.

«Господь не судит человека, а человек судит себя сам» – это о. Смирнова⁴ Бог, якобы, не судит. Его «Я» надежно защищено от Суда и наказания человеческими фокусами, внутренними душевными играми.

Таков путь и жены прелюбодейной; поела и обтерла рот свой, и говорит: я ничего худого не сделала. 

Притч. 30:20

Патологическое сознание действительно не отвечает за свои поступки, и это действительно грех.

Отпадение от общего ума

Разговоры о неосуждении сводятся к софистическому оправданию того духовно патологического состояния, когда человек отпадает от общего ума в пользу коллектива.

Через мистификацию и безответственность патологическая личность теряет ум, Богом данный всем разумным существам. Патологическое сознание компенсирует это, находя опору в социуме. Как это происходит?

Смотрите. Патологическое сознание продуцирует все то же, что и разумное сознание. Оно точно так же мыслит, действует, судит и говорит, но без руководящего разума, который отвечает за свои проявления. По сути перед нами примитивный языческий взгляд: силы души есть, все ее проявления есть, а сущности нет. Люди ходят к идолам так, как бы вели их (1 Кор. 12:2).

Все собственно человеческое происходит помимо такой ущербной личности и помещается теперь в авторитетном сознании коллектива, где и находится центр принятия решений.

Наряду с коллективизмом в патологическом сознании есть и мощный антиобщественный момент. Все, что оно совершает, направлено против других лиц, и за все это оно лично не отвечает. Патологическое сознание уничтожает государственную дружбу, враждуя даже против духовных калек с аналогичным больным сознанием.

Радикальная внешность

Попытка спрятаться от Бога за свои слова и дела приводит к тому, что от человека остается одна внешность. От человека остается только «тайна личности» (см. сочинения Кураева, физическое лицо, выполняющее функции иностранного агента. Лишен сана в 2023 году), которая недостижима для суждения. А внешнее, социальное, видимое всем его лицо – только внешность без всякого содержания.

Например, все мы знаем, насколько модернисты хотят, чтобы их принимали за православных, или хотя бы за людей. Вспомним, как модернисты старались доказать, что «священники — тоже люди», «которые не только служат в церкви, но и купаются в море, читают книги про вампиров и даже смотрят футбол». Они прямо-таки требуют этого, но при этом они делают все, чтобы быть непохожими и на православных, и на людей. Поэтому я выше писал, что они притворяются православными и людьми нарочито неумело.

Они требуют, чтобы по их действиям, словам и свойствам судили не об их сущности, как она есть, а принимали их по заявленной ими аффилиации, то есть по их мнениям о самих себе. «Православный», «человек», «гражданин» для такого больного сознания – лишь маска, которую надевает на себя непознаваемая личность. Срывать же эту маску в современном «обществе взаимного признания» никому не позволено, потому что это бы разоблачило сознание как патологическое, как несуществующее.

Самовыражение

Та же логика действует и в обратную сторону. Нулевая личность, для которой любые самоидентификации и все слова – только маски, ощущает себя всемогущей. Ее несказанное величие покрыто тайной безграничных желаний, могущественного идеологического пролепсиса.

Конечно, реальность существует, и в реальности все эти маски спадают с лиц, а точнее, с того, что их заменяет. Все постыдные тайны становятся явными. Всемогущество, креативность и свобода самовыражения оборачиваются творческим бессилием, как у Н. Бердяева, больше всех говорившего о творчестве и свободе.

Самовыражение невозможно для идеолога, потому что его «Я» – это маска, за которой нет лица.

Следующая глава Самое странное представление о словах

Роман Вершилло

1. Осипов А.И. Кто такой Бог. Лекция. 2000. ↩︎
2. Смирнов, Димитрий о. Всенощное бдение под Обрезание Господне и память святителя Василия Великого. // Проповеди. М.: Сестричество во имя преподобномученицы вел. княгини Елизаветы, 2005. С. 61. ↩︎
3. Кочетков, Георгий о. Слово после чтения евангелия на утрене. 9 февраля 1991 года // Из проповедей [Электронный ресурс]. URL: https://pravoslavnaya-obshina.ru/1992/no11/article/svjashchennik-georgii-kochetkov-iz-propovedei-1/. (дата обращения: 28.12.2022). ↩︎
4. Смирнов, Димитрий о. Проповеди. Кн. 3. 2003. ↩︎

Материал Самое странное представление о личности впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

В предыдущей статье мы отмечали странное представление о сущности, которое мы встретили у проповедников “неосуждения”.

Другой способ уйти от суда – это судить по свойствам не о сущности, а исключительно о самих этих свойствах: «Кураев (физическое лицо, выполняющее функции иностранного агента. Лишен сана в 2023 году) поступает, как атеист, но атеист ли он, мы судить не можем». Нам что-то представляется, и мы утверждаем только это. А насколько это соответствует действительности, мы не судим.

Самоосуждение

Получается, что теперь любое наше суждение говорит не о лице и предмете, а только о нас самих: «Нам кажется то-то и то-то. На этом мы стоим, не претендуя ни на что большее».

Можно подумать, что таким нехитрым способом мы стяжали не только добродетель неосуждения, но исполняем и заповедь о непрестанном самоосуждении. К сожалению, это совсем не так.

Недостаточно признавать, что нам что-то кажется. Чтобы вынести ответственное суждение, нужно рассудить кое о чем другом:

• Почему нам так кажется?
• Точный ли инструмент наша душа?
• Каковы мы на самом деле?

Только в этом случае наше суждение будет ответственным. Ответственным перед Кем? Пред Богом.

Итак, судя по свойствам только о свойствах, мы и о себе не судим по существу, а ползаем по поверхности своих ощущений и психологических состояний.

Существенные свойства

Среди свойств человека есть такие, которые являются существенными. Человек есть существо разумное, и поэтому мы можем назвать разумными Ария, Лютера и проф. Осипова. На это нам не станет возражать даже самый яростный сторонник «неосуждения». Он, скорее, будет нам аплодировать за такое аккуратное суждение, по своей достоверности способное составить конкуренцию известному: «Уши выше лба не растут».

Но попробуй назвать того же профессора «еретиком» и «модернистом», и ты услышишь много неприятного и нелестного о твоей духовной жизни. Чтобы считаться православными, нам полагается на разные лады повторять, что проф. Осипов есть существо разумное и смертное, смертное и разумное, не простираясь в своем суждении далее того.

За этим приемом «неосуждения» стоит следующая мысль: сколько бы раз мы ни говорили об Осипове, мы подразумеваем один и тот же вопрос: «Что такое человек?». Это, однако, неверно, потому что определений может быть много, и все они определяют сущность, иначе они бы не были определениями.

Определений может быть много

Даже неосуждающие признают, что у упомянутых нами лиц есть и другие – не существенные – свойства. О них – предостерегают нас «неосуждающие» – нужно высказываться с осторожностью, как сапер на минном поле. Например, позволительным считается сказать, что такой-то имеет свойства подлеца, предварительно оговорив, что эти свойства являются случайными, привходящими, и поэтому нисколько не говорят о сущности.

Христианское (и вообще здравое) учение о сущности рассуждает совсем не так. Мы признаем, что сущность существует, потому что причастна Благу. Из этого Святые отцы, которых мы приводили выше, делали вывод, что сущность существует, насколько она причастна Благу, и не существует ровно настолько, насколько не причастна.

Отсюда вытекает, во-первых, что уклонения от сущности тоже говорят нам о сущности. А во-вторых, отсюда следует, что мы можем задать множество вопросов об Осипове и дать ему несколько определений.

Не одно то, что «человек разумен и смертен», но все истинные определения будут говорить о сущности этого человека: насколько она причастна или не причастна Благу. Поэтому можно дать определение А.И. Осипову как человеку и как недочеловеку: еретику, гностику и идеологу.

Мнения

Суждение по свойствам о сущности – это суждение об истине: какова она, как обстоят дела на самом деле. Если же мы судим по свойствам только о свойствах, то мы судим о том, что нам кажется. В этом случае мы придем только к мнениям, но никогда – к истине.

А кому в Церкви выгодно судить только о том, что кажется, и никогда не судить о том, что действительно существует? Это удобно лишь определенной прослойке, а конкретно: модернистам, случайно в ней оказавшимся.

Конечно, в таком случае с новой силой встает все тот же вопрос, на который дает свой неверный ответ диалектика неосуждения. Истина и в самом деле невыносима: как же нам жить с ней? «Выйди от меня, Господи, потому что я человек грешный» (Лк. 5:8), – говорит человеческое естество, еще не просвещенное благодатью.

С мнениями же сосуществовать немного легче, потому что они не так тесно связаны с твоей душой. «Мои мнения – это не весь я», – говорит духовная шизофрения, и тем самым сохраняет видимость здравого сознания, потому что наконец-то судит о себе, хотя криво и неверно.

Мнения, если так можно выразиться, находятся у нас в голове. Мы можем ими располагать как угодно. Но все же нельзя сказать, что это всего лишь мнения. Есть более высокая истина: помимо нас существует реальность, частью которой мы являемся. Значит, наши мнения соответствуют этой реальности или не соответствуют.

Наши мысли находятся там же, где наше желание, но все равно это мысли о чем-то помимо мыслей. Даже если мы рассуждаем исключительно о своих мнениях, то только как о части реальности. Самим этим судом над своими мыслями (Рим. 2:15) мы доказываем, что существует реальность, над которой мы не властны. Мы властны осудить свои неправильные, то есть греховные, мнения, но отпустить себе грехи мы не можем.

Так и наше желание обращено не на самое себя, а на реальность, хотя бы и на нас самих, как часть реальности. Заметить это легче легкого и требует простого внимания к самому себе.

Итак, пусть у нас будут мнения. Мы с этим не станем спорить. Но давайте не будем забавляться ими как всего лишь игрушками для ума.

Давайте обратим внимание и на нечто такое, что мы любим ради него самого. Это Благо. Это Господь. Перед Его Лицем уже невозможно говорить только о словах и свойствах, не говоря в то же время по существу.

Все существующее тяготеет к Благу. К Нему

все обращается, как к своему пределу, и Его все вожделеет: разумные и словесные – путем познания, чувственные же – путем ощущений, тогда как существа лишенные чувств – путем естественных движений жизненных порывов, и, наконец, безжизненные и только лишь существующие вещи – посредством простой пригодности к участию в существовании.

св. Дионисий Ареопагит

И, следовательно, все существующее насколько удаляется от Блага, настолько не существует.

Вот, значит, о чем идет речь в каждом истинном суждении: не о православном этикете и не о том, какие мнения модны в нынешнем сезоне. Вынося суждение по правде, мы судим о причастности или непричастности Благу, о существовании и несуществовании, в том числе о нашем собственном.

Неграмотность

В симпатии к своим мнениям, как игрушкам для ума, сказывается все та же неумелость, та же самая неграмотность, о которой мы уже не раз говорили.

Сегодня диалектика неосуждения существует в православной среде как предрассудок, как новая искусственная традиция. Отступать от этой традиции не принято и прямо-таки опасно, потому что сказывается на твоем положении в православном обществе.

Законный страх осудить неверно оказывается сильнее долга судить по истине. И этим страхом буквально запугивают всех, кто пытается разобраться в том, что происходит на самом деле.

Чтобы судить по истине, надо учиться это делать. Такая способность не то, что не скрыта от человека, – она ему прирождена необходимо. Однако господствующий в нашей среде антиинтеллектуализм не дает приступить к учебе. Сегодня царствует своего рода культ неграмотности, когда неграмотный судит о беспорядке в душе, обществе и Церкви как о всего лишь случайности, но не понимает, как эта случайность связана с сущностью вещей и с ним лично. Не понимает и не хочет понимать, и считает это своим религиозным долгом.

Так люди православные становятся жертвами модернистской софистики, объектами модернистского воспитания. Так из просто неграмотных они превращаются в образованных неграмотных, которым ты уже ничего не объяснишь.

Именно здесь – между грамотностью и неграмотностью – проходит линия нашего несогласия с проповедниками несуждения. Они осуждают нас за то, что мы судим. Что это, как не невнимательность с их стороны?

Неграмотный человек судит не больше и не меньше любого другого из людей. Но его неграмотность, его духовная слепота состоит в том, что он не замечает этого за собой. Он замечает только то, что вокруг него судят какие-то посторонние несимпатичные лица. Он настолько слеп, что не замечает осуждения в речи тех, с кем чувствует сродство. Кто же ему симпатичен? Тот, кто, как и он, любит свои мнения и так же невнимателен к объективной реальности.

Следующая глава Самое странное представление о личности

Роман Вершилло

Материал Мнения и неграмотность впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Мы говорили о том, что диалектика неосуждения возникает в ответ на внешние причины, на невыносимое положение христианина в Церкви и обществе.

Разумеется, мучительный духовный беспорядок в обществе и Церкви не возникает сам собой, по естественным причинам. Он порожден раздором, который существует в душе нового человека.

Всякий человек рассматривает самого себя и то, что происходит вокруг него. И если он живет в Новое время, то он видит страшную современность, созданную им и ему подобными, и боится судить о ней. Но не судить он не может, потому что он одарен разумом.

Далее происходит разделение на два типа людей:

1. Один человек сохраняет разумное сознание, то есть судит, несмотря на свой ужас: идет и смотрит (Откр. 6:1, 3, 5, 7), смотрит и не ужасается (Мф. 24:6).
2. В душе другого возникает раздор. Собственно, духовно больное сознание в том и состоит, что человек способен жить с раздором в душе, как если бы у него не было разума или его разум был особенный, не такой, как у всех.

У духовно больного человека нет единого сознания: оно капитулировало перед угрозой страдания. Вместо этого у духовно больного человека сознание раздвоено на сознание управляющее и управляемое, на авторитетную часть сознания и послушную ему часть, выполняющую приказания, как свои собственные мысли.

Впрочем, тут мы затрагиваем гораздо более общие вопросы о природе сознания и о духовных болезнях. Я надеюсь написать об этом отдельную книгу, а сейчас предлагаю в свете этого тезиса рассмотреть выводы, сделанные нами ранее.

Неосуждение как симптом духовной болезни

Вслед за блж. Августином мы утверждали, что новые люди живут не по Богу, а по человеку, соблазняя себя тем, что знают по человеку (Иуд. 1:10). О человеке, то есть о себе самих, они судят, используя человека (себя самих) как меру всех вещей. Уже это говорит о том, что в человеке родилась отдельная авторитетная часть сознания, когда человек приказывает сам себе, судит себя самим собой неразумно (2 Кор. 10:12).

Осталось родиться второй части патологического сознания: пассивно воспринимающей свои собственные повеления, и картина будет законченной. Теперь человек верит не в Бога, а верит себе, что он верит в Бога. Теперь его вера – психологическая, вера в свои переживания, одобряемые или караемые авторитетной частью сознания.

Рассматриваемое с этой стороны, неосуждение предстает перед нами как симптом бессилия больной души. Человек должен осмелиться на суждение, и вдруг этого не делает. Причем здесь «осмелиться» не значит «сильнее напрячь свою волю». «Осмелиться судить» значит принять волю Божию о тебе самом, потому что ты создан для того, чтобы судить и быть судимым. Любое уклонение от этого будет порочным.

Диалектика неосуждения появляется, когда человек хочет обрести душевный мир и мир с Богом. Настолько-то он еще сохраняет разум. Но он его уже и не сохраняет, так как не хочет избавиться от раздора в душе, от патологического устройства своего сознания. Причем ударение здесь падает на «не хочет», то есть страстно желает сохранить этот удобный в некоторых отношениях раздор.

Из этого следует, между прочим, то, что в диалектике неосуждения нет беспристрастности, как нет ее вообще в природе:

• Кто судит право, тот пристрастен к своей душе, помнит о Боге и думает о спасении души.
• Тот, кто отказывается судить о вещах по существу, пристрастен к другим и к себе, потому что заботится не о правде, а о том, чтобы своими силами снискать мир в душе.

Все наоборот по сравнению с разумной мыслью

Раздвоенная душа бессильна помыслить или сделать что-либо разумное. Но такая душа вовсе не бессильна в смысле жизненной силы. Скажем больше: благодаря своей раздвоенности, больное сознание может корректировать все свои проявления в своих интересах. Сравнительно с разумной душой, у больной души большая свобода действий и, соответственно, гораздо больший простор для проявления жизненной силы в реальном мире.

Разумное сознание не владеет истиной. Оно подчиняется истине. Оно не может измениться, не может переложить ответственность на авторитетную часть своего же сознания. Разумное сознание вынуждено принимать истину как принудительную и внешнюю для себя, то есть вынуждено не адаптироваться к истине, а служить ей.

Напротив, православный модернист, например, умело и, в то же время, нарочито неуклюже притворяться церковным человеком.

Если новый человек исповедует правящую идеологию, он будет притворяться гражданином. Это не просто выгодно больному сознанию, но прямо необходимо для поддержания его патологической структуры.

Больное сознание радикально отлично от разумного, даже когда притворяется разумным. Все его содержание противоречит Откровению, разуму и совести. Так, например, во все той же диалектике неосуждения мы находим неверное представление о

• сущности,
• личности и
• человеческой речи,

то есть, собственно, обо всем, что касается человека.

Мнения, рождаемые больным сознанием, очевидно нелепы, отрицают друг друга, и даже идеологи способны это заметить. То, что они непрестанно заблуждаются, не вызывает у новых людей желания покаяться. Напротив, они пытаются наилучшим способом самооправдаться. Этим объясняется большая продуктивность больного сознания, которую при желании заблуждаться можно принять за расцвет богословской науки, церковной прессы и современной литературы.

В диалектике неосуждения мы как раз и видим один из таких производительных способов самооправдания.

Самое странное представление о сущности

Прежде всего в диалектике неосуждения мы встречаемся с самым странным представлением о сущности. В самом деле, если люди принципиально отказываются от суждения о сущности, то с ними явно что-то не так.

За диалектикой неосуждения стоят разные и не очень ясные мысли о том, например, что сущности нет вообще, или сущность не настолько важна, чтобы о ней говорить, или говорить о ней считается почему-то неприличным. Сущность воспринимается как подверженная изменениям, и поэтому непостижимой. Или сущность считается непостижимой, потому что она, якобы, безнадежно противоречива, «антиномична» (см. демагогию Флоренского-Шмемана).

Отказавшись от суждения о сущности, диалектики не считают себя обязанными разобраться в своих мыслях о сущности. Все эти странные мысли о сущности существуют все вместе в беспорядке. В разговоре эти соображения без предупреждения сменяют друг друга, исполняя важную роль в уходе от ответственного суждения.

На самом деле, разумеется, сущность едина, неизменна. Мы знаем о ней то, что она истинно существует, и даже то, что она существует в той мере, в какой причастна Благу.

Об этом мы подробно писали выше. Сейчас же отметим для себя только то, насколько, оказывается, легко опровергнуть диалектику неосуждения в самом важном ее пункте: в учении о сущности.

Следующая глава Мнения и неграмотность

Роман Вершилло

Материал Раздор в душе впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.

Мы сказали, что тема «неосуждения» не имеет в себе ничего сложного. В конце концов, совершенно естественно, если человек, находящийся в нечеловеческих условиях, хочет говорит только о том, что ему кажется, и высказывает одни только мнения.

Что может быть лучше такой стратегии: «Я вижу некоторые недостатки, но никого по существу не осуждаю»? При тоталитарном строе это вообще единственный выход. У других (капиталистов, католиков и т.п.) может быть все плохо. У нас – никогда! У нас плохо только кое-что, кое-где и время от времени.

О тоталитарном строе нельзя судить по существу

Вспомним советскую риторику с ее критикой и самокритикой. Сказать, что советский строй несправедлив по существу, – это преступление, а отмечать отдельные огрехи некоторых людей – это уже бдительность.

Сегодня также общие суждения как, например: «В Русской Церкви победил модернизм», и им подобные, считаются преступными, потому что идут к сути вещей. Такие суждения о существе вопроса неудобны, потому что не оставляют никаких лазеек, никакого лукавого выхода. Все эти суждения говорят только об одном: «Ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня, и чего я боялся, то и пришло ко мне» (Иов. 3:25), «Ничего сделать уже нельзя», «Духовное преступление непоправимо» и т.п. Похоже, что автор просто не знает, кто виноват. Сказать, что в 70-летней традиции предательства Православия на экуменических собраниях виноват один из Синодальных отделов, это звучит слишком глупо.

Не нравится суд на своим бессилием

Отметив это, мы подходим к одной важной мысли.

Может быть, модернистам не нравится в суждениях православных не то, что мы, якобы, грубо осуждаем людей и их благую сущность. Сами они делают и то и другое, и делают с восторгом.

Возможно, дело в том, что мы судим о ситуации по существу, то есть как о непоправимой человеческими силами. Именно от этой мысли, то есть от суда над своим бессилием, над самим собой, модернист и идеолог отстраняются как черт от ладана.

Вот почему «осуждение» неприемлемо для модернистов. Они не могут допустить и мысли о том, что они не всесильны и не способны выкрутиться из любой ситуации. Ненавистное им «осуждение» состоит в том, что модернистам указывают на их реальное бессилие: на бессилие не только помочь, но даже и повредить Церкви. «Осуждая» мы действительно идем к сущности модерниста. Модернист это знает, и защищается как может, то есть с помощью клеветы и насилия.

Жизнь ужасна, но не все с этим согласны

Итак, в самом общем смысле разговоры о неосуждении вызваны тем, что реальность Нового времени невыносима для любого человека, но не всякий готов в этом признаться пред Богом. Ситуация непоправима, но идеологии изобретают средства, чтобы не видеть этого. Идеологи, в которых мы видим представителей всего современного общества, как бы носят на глазах неснимаемые, привинченные к глазам очки.

Ситуация чрезмерно ужасна во всех отношениях. Больше того, по ходу истории беспорядок в ней все увеличивается. И чем больше беспорядок, тем более сильные средства нужны для того, чтобы его никто не замечал. То есть очки на глазах у идеологов пропускают все меньше и меньше света, приближаясь к полной слепоте.

Сперва обман и самообман был продуктом частных усилий отдельных герценов и радищевых. К началу XX века обман приобретает законченные организационные формы великих идеологий, псевдофилософии и индустрии развлечений.

Идеологи бессильны восстановить порядок. Они не властвуют над реальностью и над разумным сознанием, как частью этой реальности. Зато они властвуют над больным сознанием: чужим и своим собственным.

Когда появилась мода на неосуждение?

Хорошо было бы исследовать, откуда взялась мода на разговоры о неосуждении в православной среде. Позвольте предложить краткий очерк на эту тему.

Еще сто лет назад эта тема была еще непопулярна. В то время, в начале XX века, она была твердо связана с именем Льва Толстого, у которого непротивление дополнялось неосуждением. Насколько я знаю, Толстой первым обратил это обвинение против самой Церкви и придал, таким образом, всему разговору идеологический вид:

Учение Христа о смирении, неосуждении, прощении обид, о самоотвержении и любви на словах возвеличивалось церковью, и вместе с тем одобрялось на деле то, что было несовместимо с этим учением.

Л. Н. Толстой. В чем моя вера? (1884).

То есть на тот момент (за 140 лет до сегодняшнего дня) даже Толстому было понятно и очень неприятно, что христиане судят обо всем и обо всех, и тем самым не исполняют толстовскую заповедь непротивления и неосуждения.

Лев Толстой был, как известно, иррационалистом. Следовательно, для него требование судить правильно, беспристрастно, по закону, не имело в себе ничего привлекательного. Это объясняет популярность его учения в интеллигентской среде, где иррационалистический мотив был очень сильным: «Ничего нельзя знать как следует», «Никто не знает всей правды» (А.П. Чехов) и тому подобные декадентские разговоры последней четверти XIX века.

От революции до эпохи мирного сосуществования

После революции 1905 и 1917 гг., в эпоху обновленчества, а потом и сергианства, православные столкнулись с явным нечестием высшего духовенства и церковных интеллигентов. К тому же все это совпало с аналогичными бедствиями в обществе в целом.

На фоне гражданской войны и военного коммунизма вести разговоры о неосуждении было неуместно, а судить по правде – смертельно опасно. И позднее, в советском обществе 1920-х – 1930-х годов, такой суд о сути происходящего был равносилен приговору, даже если суждение было чисто научным (см. судьбу А.М. Селищева после его книги «Язык революционной эпохи» 1928 года).

Любопытно, однако, что на словах в это время (до Великой Отечественной войны) все еще ценился прямой и правый суд, хотя под ним, понятное дело, подразумевалось нечто противоположное. Сегодня нас поражает, насколько прямо митр. Сергий говорит в 1930 году:

Гонения на религию в СССР никогда не было и нет.¹

Как мы видим, тут еще нет уклончивой диалектики. По сравнению с позднейшим «неосуждением» слова митр. Сергия – шедевр прямой и неприкрытой лжи.

И только на следующем, послевоенном этапе диалектика неосуждения расцветает в православной среде, любопытным образом совпав с «оттепелью» и поворотом СССР к политике мирного сосуществования с Западом. В этот период процветает экуменизм, дружба народов и студентов, борьба за мир, и вообще православный модернизм в его глобалистском оптимистическом варианте митр. Никодима (Ротова).

За слово правды уже не казнили, а доводили до смерти постепенно, как мч. Бориса Талантова (прославлен Русской Зарубежной церковью). Но, как это всегда бывает, вернуться к предыдущему – здоровому – состоянию уже невозможно. Пришлось корректировать то нечестие, которое есть.

Неосуждение нужно и православным, и модернистам

Тут-то и пригодилась диалектика неосуждения, которая, в свою очередь, делает церковную жизнь еще ужасней, отравляя весь круг жизни (Иак. 3:6).

Самим модернистам она нужна как индульгенция. Вдумайтесь только! Человек говорит, действует, и при этом все время соображает: «Я не то же, что мои слова»; «Я не то же, что мои дела». И он не только так думает. Он учит этому со властью, запрещая судить по существу всем остальным.

Что касается обычных православных христиан, то им неосуждение тоже нужно.

Ты страдаешь от нечестия церковных революционеров? «А ведь это от тебя зависит: видеть его или не видеть», – говорит соблазняющий голос. И вот уже немыслимое безобразие экуменических камланий оказывается поправимым силами простого и благочестивого человека. Впрочем, нечестие устраняется только на словах, но таких, которым можно научить любого, которые все знают и повсюду произносят в одних и тех же ситуациях.

Допустим, митр. Никодим (Ротов) поет дифирамбы новому и будущему строю, техническому прогрессу, молится с католиками и униатами.

Объяснить это невозможно. Нормальный человек не может даже понять,для чего это нужно митрополиту.

Наказать митр. Никодима? У нас на это нет власти. Митр. Никодим сам и есть Церковная власть.

Даже осудить это, как ересь хилиазма,² будет не прямым судом, а уклончивым, потому что слишком сложным способом описывает простое предательство.

Что может сделать в этой ситуации мирянин или приходской священник? Очевидно, ничего, но диалектика неосуждения предлагает выход, удобный и благочестивый на вид.

Мы видим зло, которое превышает все возможности исправления. «Не будем же сдаваться, и сделаем то, что в наших силах». А что в наших силах, всегда с нами? Мы можем их не осуждать, и мир сразу станет лучше. Нет, собственно, мир не изменится. Всё останется как и было, но нам станет лучше.

Сомнение в реальности

Словами дело не ограничивается. Диалектика «неосуждения» что-то меняет в душе православного человека. Господствующее нечестие в сочетании с бессилием его наказать, объяснить или хотя бы не видеть его, – все это заставляет благочестивых усомниться в реальности.

Может быть, все это нам только кажется? Может быть, мы неправильно расслышали и понимаем их слова?

Может быть, после каждого лжесвидетельства в своей келье митр. Никодим совершает вышеестественные подвиги покаяния? Нам легче поверить в то, что Иуда покаялся, чем в то, что он удавился.

Православный человек отчетливо видит чужие дела и слышит чужие слова, и при этом не верит своим ушам и глазам. Лучшего подарка идеологам и придумать невозможно, потому что православные незаметно для себя начинают управлять своим сознанием.

Чем ужасна Церковная и общественная жизнь?

Итак, если мы не хотим впадать в нечистую яму диалектики, то должны признать: Церковная и общественная жизнь ужасна, и она еще ужаснее, чем мы можем себе вообразить. «Сейчас позже, чем ты думаешь», а не наоборот: «Всё лучше, чем мы видим».

Чем же она ужасна?

Она ужасна тем, что Православие и модернизм не разделены, и между ними, благодаря, в том числе, и «неосуждению», точно не обозначена граница. Граница же проходит не в воздухе и не в области идей. Она проходит по людям, и именно это так больно видеть, и поэтому видеть запрещено.

Но почему Церковная и общественная жизнь ужасна?

По существу в ней нет ничего ужасно нового. Она ужасает нас только тем, что она непоправима нашими усилиями и необъяснима нашими мнениями. Значит, проблема действительно в нас самих, но совсем не та, которую решает диалектика неосуждения.

Все, что нам остается, это смотреть и не ужасаться (Мф. 24:6).

Диалектика «неосуждения» запрещает православным судить о зле по существу, чтобы сделать их соучастниками зла.

Следующая глава Раздор в душе

Роман Вершилло

1. О положении Православной Церкви в СССР. газета “Правда” // ГА РФ фонд 6343 оп. 1 дело 263 лист 57. ↩︎
2. См. Обращение к Собору РПЦ 1971 г. по поводу новоявленного лжеучения митрополита Никодима (Ротова) и единомысленных ему лиц. Священники Глеб Якунин, Николай Гайнов. Миряне: Феликс Карелин, Лев Регельсон, Виктор Капитанчук. ↩︎

Материал Причины. Жизнь ужасна впервые опубликован на Антимодернизм.ру - Православная миссионерская энциклопедия.